Она посмотрела влажными глазами.

— А губная помада откуда?..

— Так… э–э-э… так… – растерялся я.

— Дык… э–э-э… дык… – передразнила Татьяна.

«Заговорила! – обрадовался я. – Лёд тронулся!»

— Случайно, наверное, задели.

— Случайно… – мстительно произнесла жена. – А почему духами от тебя пахло?.. Опять дыкать начнёшь?..

— Ну, сознаюсь! Танцевал… танцевал… Что ж теперь, убить меня?..

— Сразу видно, что я тебе не нужна, – поднялась из-за стола. – Даже спать со мной не лёг, – жалобно произнесла она.

Тёмные полоски слез – с утра подкрасила ресницы тушью – побежали к губам.

— Глупая! – обнял её. – Сама ведь сказала, что с пьяным не ляжешь, – слизнул солёные бороздки.

«Теперь язык станет чёрным», – пронеслось в голове.

10

— Центр! – восхитился Пашка, любуясь моей распухшей челюстью.

— Ну и ученички. То один, то другой. О кулак споткнулся? – пожал руку Чебышев.

— Было дело, – не стал вдаваться в подробности.

— Мужики, это дело надо обмыть! – с облегчением, что повод найден, предложил Заев.

Ведь известно, что без повода получается банальная пьянка.

— Всенепременнейше! – поразил нас мудрёным словцом Алексей Григорьевич. От уважения мы даже стали величать его по имени–отчеству. Недолго, конечно.

Более опытные друзья потащили меня похмеляться в спиртовую кладовую. Потоптавшись и настроившись на нужную волну, Чебышев распахнул дверь.

— Тамарочка, с прошедшим тебя, лапочка. Скучаешь?

Пашка подмигнул мне.

Кладовщица недобро уставилась на нас.

Не обращая на это внимания, Чебышев сел на соседний стул, мы с Заевым остались стоять.

— Как праздники провела? – гнул свою линию Алексей Григорьевич.

— Чего надо? – рявкнула кладовщица, прикидываясь непонятливой.

— Ничего, Тамарочка, ничего. Пришли тебя поздравить, – не сдавался Чебышев, протягивая шоколадку.

Женское сердце отмякло, взгляд повеселел.

— Дай-ка, думаю, проведаем, как она там? – искусно разыгрывая умиление, сюсюкал наш гуру.

Умиротворенная кладовщица довольно колыхнула мощным бюстом.

— А ты, Тамарочка, у нас цветёшь, – будто случайно, учитель глянул на сейф. Его бородавка плотоядно облизнулась.

— Скажешь тоже! – кокетливо поёрзала тяжёлым задом, насилуя стул.

— Э–э-эх! Жалко я женатый! – перешёл к последнему этапу сэнсэй и, пощелоктив губами, чмокнул её в щеку.

— Брейся тщательнее! – зашлась смехом кладовщица, отталкивая его.

— Молодец! Грамотно охмуряет, – шепнул мне Пашка.

— Тамарочка, смотри, парень на ладан дышит, – показал на меня Чебышев.

— Надо помочь.

— Бедненький, где это вас так?

— Бандитский пуль! – скромно потупился я.

Тяжело вздохнув, кладовщица с трудом отлепилась от стула и, гремя связкой ключей, направилась к сейфу.

Чебышев алчно потел руки за её спиной, Заев, затаив дыхание, с вожделением глядел, как заполняется двухсотграммовая баночка.

— Тамарочка! Любовь ты наша, – пустил слюни умиления Чебышев, доставая из безразмерного кармана пол–литровую стеклянную банку.

Брови кладовщицы удивленно поползли вверх.

— Нет, нет, – замахал он рукой, – налей бээфчику для работы.

Всё время, пока поднимались на четвёртый этаж, Лёша отплевывался.

— Умывается она или нет, вся рожа лоснится.

Пашка безрезультатно давил в себе приступы смеха.

— Как ты через её грудищи-то дотянулся? – перестал бо–роться с приступами. – Александру Матросову легче было своей грудью дзот закрыть, чем тебе её бюст. Могло бы насмерть защемить.

На четвёртом этаже в приоткрытую дверь своей кладовой выглянула усохшая от злости Митрофаниха.

— Вот тебе с кем целоваться надо! – подколол Заев, по–хозяйски тарабаня в дверь с криво прибитой табличкой «Осциллографическая».

— Опять припёрлись, – неласково встретил нас невысокий лысоватый мужчина с пробивающейся бородкой – видно, недавно начал отращивать.

Я вспомнил, что видел его в столовой, когда он обедал вместе с болтуном Славой, правда, тогда чисто выбритый.

У одной стены этой небольшой узкой комнаты стояли два стола. На первом в беспорядке валялись свёрнутые в рулон осцилограммы. Они были повсюду. И в шкафу с разбитыми стеклами, уместившемуся между вторым столом и белым, неаккуратно покрашенным шкафчиком для переодевания, и в раковине, и в большом целлофановом мешке, приткнутом к стене. Кроме осциллограмм на первом столе стояли две ванночки для проявления, накрытые мутными исцарапанными кусками плексиглаза.

Второй стол был чистый, если не считать рассыпанного в углу домино. Окна отсутствовали. В комнате остро пахло проявителем и чёрт знает чем ещё.

— Хватит дуться, осциллографист, – толкнул его локтем Чебышев, – познакомься лучше с моим учеником.

Назвавшись, мы пожали руки.

Сначала распили спирт и сыграли в домино, затем Алексей Григорьевич начал священнодействовать.

— Шулюмчик, шулюмчик, – радовался он, забрав у Пашки банку и помешивая в ней отверткой. – Не пробовал ещё наше фирменное блюдо? А то всё пристаешь, чем пахнет, чем пахнет, Борис Фендырычем пахнет, – пел, не переставая помешивать, Чебышев.

На отвёртке нарастал комок загустевшего клея.

— Главный, до чего ты докатился, совсем алкашом стал. Куцев в его характеристике написал: «Склонен к употреблению бээфа», – повернулся ко мне Заев.