Читаем Излом полностью

На следующий день посетил своего учителя. Ему отбили почки и лёгкие, он кашлял кровью. Я не узнал его, так он изменился. Лицо усохло и приобрело синюшный оттенок. Глаза ввалились и беспокойно шарили по палате. Увидев мою физиономию, обрадовался и слабо кивнул на стоящий у кровати стул.

— Садись. Как там без меня?

— Лежи, лежи, выздоравливай, – пытался успокоить его.

— Ты знаешь? – глядя в потолок, тихо и глотая слова, заговорил он. – Стал бояться секундной стрелки, так она быстро их отсчитывает… Тебе этого не понять… молодой ещё. Когда часы ремонтировал, радовался, что движется, а теперь – боюсь. Раньше дни торопил – скорее бы выходной или получка, теперь стал каждым часом дорожить… А самое страшное – это ночь… Всё думаешь – вдруг она последняя, боишься уснуть. Когда «Это» рядом – ко всему относишься иначе…

Думал иногда, неужели наступит такое время, когда всё прошло… жизнь позади… остались считанные дни… а может, даже часы… и в дрожь бросало, гнал эти мысли. «Это ещё не скоро», – успокаивал себя. И вот «Это» пришло…

Знаешь, иногда снится, что маленький, что всё впереди, и такой восторг охватывает… Просыпаюсь, и шевелиться-то нету сил. Неужели конец?..

Стоило ли вообще родиться?.. И ведь как быстро всё проходит. Кажется, совсем недавно сам пацаном был, на Волгу бегал… а теперь внук бегает. Тоже Серёжкой зовут, как и тебя, – он ласково улыбнулся, потом замолчал ненадолго. – Жаль, маленький, не понимает ещё ничего… Быстро забудет. Вот что! – встрепенулся вдруг.

— Лежи, лежи, Алексей Григорьевич, – погладил его руку, – нельзя тебе волноваться.

Тоскливо посмотрев на меня, вздохнул.

— Теперь всё можно… Купчиху там обязательно найду… Без неё трудно и непривычно будет, – грустно пошутил он. – Как жена придёт, – потекли его мысли в ином направлении, – скажу, чтобы щенка внуку купила. Овчарку. От меня подарок… Пусть вспоминает деда.

— Ну хватит, хватит, Главный, что за настроение у тебя?.. Держи себя в руках.

— В руках… – посмотрел на меня. – Я чувствую!..

— Что чувствуешь?

— Её чувствую… В груди холодно… Уже рядом…

Эх, да что там, – он слабо улыбнулся, или мне показалось.

Сергей, ты не поверишь, о чём сейчас подумал… Такие глупости в голову лезут…

— Конечно, глупости, – подхватил я, – несёшь чёрт знает что…

— Не об этом говорю, – слабо шевельнул пальцами белой, бескровной руки.

— Тебе не холодно, Алексей Григорьевич? – поправил складки синего байкового одеяла.

— Слушай сюда! Что ты как профессиональная сиделка, – он немного взбодрился, голос стал не расплывчатым, а обрёл былое звучание, – мне костюм жалко…

— Какой костюм?! – даже рот раскрыл от удивления и огляделся по сторонам.

В ногах, на спинке кровати, прикреплённая жёлтой медной проволокой, висела табличка с историей болезни, в головах, над подушкой, перекинулось полотенце.

— Да не здесь костюм, а дома. Недавно только купил…

В реанимации находилось ещё двое больных. Один из них, молодой парень, лежал под системой. Какие-то стеклянные трубки и тонкие оранжевые резиновые жгутики спускались с металлического каркаса к его руке и скрывались под одеялом, но и он, прищурив глаза, внимательно прислушивался к разговору, не говоря уже о другом болящем.

Проводив глазами по койкам, Чебышев снизил голос до шёпота:

— Чёрный бостон в мелкую полосочку. Э–эх, – тяжело вздохнул, – одевал-то всего два раза. Теперь вместе со мной гнить будет…

— Тьфу, Алексей Григорьевич, чего ты заладил. Выздоравливай. Летом в Ахтубинск махнем… порыбачим… я в нашем цеху специально бээфчиком разживусь, – хотел развеселить учителя.

Он сделал вид, что засмеялся, но тут же закашлял, изо рта пошла кровь.

Вбежала медсестра и укоризненно поглядела на меня.

— Видите, устал больной, – взяв безжизненную руку, посчитала пульс. – Идите, идите, – указала глазами на дверь.

Уходя, оглянулся на бледное лицо с заострившимся носом.

Живым моего учителя я больше не видел.

Как с ветераном труда и орденоносцем прощались с ним в заводском клубе. На проходной повесили большую фотографию в траурной рамке. Был он здесь намного моложе, чуть–чуть под градусом и глядел не в объектив, а в сторону, еле сдерживая смех, аж губы сжал. Наверное, ходил фотографироваться с Пашкой, и тот чем-то развеселил его.

Глядя на снимок, не верилось, что Главного больше нет и никогда не будет. Опять я столкнулся со словом «никогда». Постепенно начинал понимать значение и смысл этого жуткого слова. Ещё не раз придётся столкнуться с ним, пока оно не зазвучит по мне…

На похороны денег не пожалел.

Когда все разъехались с кладбища, мы, самые близкие его друзья, остались помянуть Лёшку Чебышева.

Пили. Смолили сигареты. Пашка, не стыдясь никого, плакал.

— Эх, Главный, Главный, жалко-то как.

Его не успокаивали, пусть выплачется, легче станет.

— Сейчас, вон чё, вон чё, завидует, наверное, – поставил стакан на скамейку Степан Степанович. – Смотрит оттуда, облизывается, – поднял палец вверх.

— Ты смотри, вон чё, вон чё, – передразнил его Семён Васильевич, – не вспомни, что лейтенант запаса.

— Да–а, купчиха осиротела теперь, – после выпитого немного развеселился Большой.