Мадемуазель Леусуа согласно кивнула, затем вошла в дом. Гийом повернулся к Али, чтобы прыгнуть в седло. Он чувствовал себя неловко, глубоко униженным и главным образом очень несчастным: потерять уважение и, может быть, любовь своего самого старого друга было горько для него, но она была единственной, умению которой он полностью доверял. Надо было довольствоваться тем, на что она согласилась. Его последней надеждой, очень слабой, однако, было то, что Мари-Дус удастся завоевать ее расположение и смягчить сердце, которое не желало открываться. Разумеется, сделать это чрезвычайно тяжело!

Поглощенный своими думами, он не заметил присутствия близнецов Амель, сидящих на обочине канавы, которые были одновременно укрыты изгородью и стеной дома. Адель и Адриан посмотрели вслед Тремэну, поскакавшему галопом в направлении Кетеу, откуда он собирался поехать в сторону Ла Пернель и Тринадцати Ветров.

— Любопытно, — произнес Адриан своим пронзительным и медленным голосом, — что он не поехал в сторону Ридовиля.

— Может быть, он не возвращается к себе… Или же ему не хочется ехать через Сен-Васт. Но не это самое интересное! Что, по-твоему, значит эта история с каретой, которая должна приехать за Анн-Мари? И куда она поедет?

— Может быть, она потеряла кого-нибудь, или он хочет представить ее друзьям?

— Друзьям, которым понадобилась повивальная бабка? Хочешь, я скажу, Адриан? Ты должен будешь прийти сюда утром к службе. Если тебя увидят, ты можешь сказать, что едешь в Морзалин помочь Бюто справиться с вишней… И ты сможешь также спросить у Анн-Мари, куда она направляется…

Адриан согласился с сестрой, и на следующий день немного раньше условленного времени он уже бродил около кузницы братьев Креспэн, соседей мадемуазель Леусуа. Его ожидание было вознаграждено: он увидел, как приехала карета, в которую старая женщина забралась с большой сумкой из штофа в руках, предварительно тщательно закрыв дверь своего дома.

Занятые своей шумной работой, Креспэны даже не слышали стука обитых железом колес. К тому же они не очень-то любили Адриана Амеля и не хотели, чтобы он задерживался. Того же это отношение устраивало, и он незаметно отошел, когда карета уехала, и побежал в Ридовиль, куда он прибыл запыхавшись и с «колотьем в боку», из-за которого не мог дышать.

— Итак? — нетерпеливо спросила сестра, которая убивала время тем, что шила себе юбку. — Что ты видел?

— Дай мне… отдышаться! Старуха уехала с багажом в карете, нанятой в «Большом Турке» в Валони. Я узнал кучера Фелисьена…

— Тогда знаешь, что тебе надо сделать? Через несколько дней ты повезешь в Валонь устрицы и останешься там до тех пор, пока тебе не удастся вытянуть что-нибудь из Фелисьена…

— Ну вот! Ты знаешь, сколько это все будет стоить? — возразил Адриан, который был откровенно скуп, когда речь шла не о тратах в кабаке. — И потом, у меня есть работа в муниципалитете, — добавил он со значительным видом.

Его сестра нахмурила брови.

— Меня не деньги волнуют, а то, что, если я тебе их дам, ты вполне способен все пропить… Но ты прав: ты очень занят, тогда как мне нечего особенно делать. Я поеду сама!

И когда три дня спустя мадемуазель Леусуа вернулась, Адель Амель принарядилась и в свою очередь направилась по дороге в Валонь в тележке торговца морской рыбы.

Глава III МАРИ-ДУС

В то время как Адель Амель, подталкиваемая ревностью, тем более лютой, что она вынуждена была ее скрывать, бросилась по следу тайных любовных похождений Тремэна с терпением и упрямством грифа, Гийом, возвратившись домой, проявлял нетерпение в ожидании новостей от Мари-Дус, не осмеливаясь, однако, поехать к мадемуазель Леусуа, настолько ее пренебрежительное осуждение еще жгло его. Он надеялся только встретить их «случайно» — мадемуазель, саму ее повозку и осла — по дороге на какую-нибудь ферму или к какому-нибудь дому, где бы нуждались в ее услугах.