Читаем Избранные эссе полностью

Под эти угрюмые думы начинают сгущаться тучи над головой, и небо, как обычно вечером, тряпично провисает. Я впал в иллюзию – причем сам знаю, что это иллюзия – зависть к другому кораблю, но она все равно болезненна. А еще репрезентативна для психологического синдрома, все больше усугубляющегося, как я заметил, по мере приближения круиза к концу, – мысленного списка разочарований и обид, которые в начале казались пустячными, но быстро доросли до без пяти минут отчаяния. Я знаю, что причина синдрома – не просто презрение, порожденное недельным знакомством с бедным старым «Надиром», и что источник всех разочарований вовсе не сам «Надир», а простой старый человеческий я или, если точнее, мой внутренний протоамериканец, который жаждет, который поддается балованию и пассивному удовольствию: внутренний Разочарованный Ребенок, та частичка, что всегда и без разбору ХОЧЕТ. Отсюда этот синдром, из-за которого, например, я – всего четыре дня назад испытывавший такой стыд из-за кажущегося сибаритства после заказа очередной безвозмездной еды через обслуживание каюты, что засорял постель фальшивыми свидетельствами тяжелых трудов и пропущенных трапез, – уже прошлым вечером поймал себя на том, что с реальным раздражением поглядываю на часы через пятнадцать минут и гадаю, куда запропастился этот парень из обслуживания кают с гребаным подносом. А теперь я уже замечаю, что сэндвичи на подносе какие-то маленькие, и что правобортная корочка хлеба всегда промокает из-за дольки маринованного огурца[242], и что чертов коридор левого борта слишком узкий, чтобы выставить пустой поднос обслуживания каюты за дверь 1009-й ночью, когда я доем, так что поднос всю ночь стоит в каюте и на утро разбавляет обонятельную стерильность 1009-й запахом прогорклого хрена, и что на пятый день люксового круиза это глубоко разочаровывает.

Теперь мы, наверное, в той позиции, чтобы оценить ложь в темном сердце брошюры «Селебрити» – даже безотносительно смерти и Конроя. Потому что это – т. е. обещание насытить ту мою часть, которая всегда только ХОЧЕТ, – центральная фантазия, которую продает брошюра. Следует заметить, что настоящая фантазия не в том, что обещание сдержат, но в том, что его вообще возможно сдержать. И вот эта ложь – главная[243]. И, естественно, я хочу в нее верить – на хрен Будду, – я хочу верить, что, может, этот Отпуск Моей Мечты сможет меня набаловать достаточно, что в этот раз роскошь и удовольствие мне преподнесут столь совершенно и безукоризненно, что моя Инфантильная часть наконец насытится[244].

Но Инфантильная частичка ненасытна – более того, весь ее смысл, или дазайн, или как там это назвать, лежит в априорной ненасытности. В любой среде выдающегося удовольствия и балования моя Ненасытная Инфантильная частичка просто повышает планку желаний, пока снова не воссоздает гомеостаз ужасного неудовлетворения. И, естественно, после нескольких дней восторгов и перенастройки на «Надире» разбалованная частичка, которая ХОЧЕТ, уже вернулась, и с новой силой. К среде, приходящейся на мартовские иды, я остро осознаю тот факт, что вентиляция в моей каюте шипит (громко) и что, хотя я могу выключить регги-фон из динамика в каюте, я не могу выключить еще более громкий потолочный динамик в коридоре левого борта 10. К этому времени я уже замечаю, что, когда высокий уборщик Столика 64 смахивает в совочек крошки со скатерти между переменами блюд, несколько крошек все равно остается. К этому времени кошмарное дребезжание разболтанного ящика в вандерклозете уже похоже на отбойный молоток. Может, моя Петра и душа всех семи морей, но, когда она заправляет кровать, не все больничные уголки сложены одинаково. На моем письменном/туалетном столике – маленькая, но необыкновенно лабиальная тонкая трещина на фаске сверху справа, которую я уже возненавидел, потому что вижу ее первым делом, когда открываю глаза с утра. Почти все живые выступления на ежевечерних шоу «Селебрити» в салоне «Селебрити-шоу» – это так плохо, что даже стыдно, а на кормовой стене 1009-й висит отвратительная марина в типичном отельном стиле, которая прикручена, так что ее нельзя снять или развернуть, а шампунь-кондиционер «Касвелл-мэсси», оказывается, труднее смыть до конца, чем большинство других шампуней, а ледяные скульптуры на Полуночном шведском столе иногда как будто вырезаны наспех, а овощи на закуске раз за разом переварены, а в ванной 1009-й невозможно добиться по-настоящему зуболомно холодной воды.