Снизу донеслось шарканье троллейбусной дуги по проводам, бряканье по железкам на стыках. Да — по воздуху нам не пройти! Лишь такой вот земной транспорт доступен нам... и то теперь — навряд ли.

— Ну... пошли, что ли? — с усмешкой кивнул вниз Коля-Толя.

Теперь он наш лидер?

— Давай! — сказал я. — Солдатиком или ласточкой?

— А вот так вот! — он, раскорячившись, «ласточку» изобразил.

— А ты прыгал, что ли?

— А то нет!

Все-то он успел!

— Я вообще, — Коля-Толя раздухарился, — только с самолета не падал без парашюта! А уж тут-то! — пренебрежительно глянул в пропасть улицы. Сплюнул. И приступил к эпосу...

Пока я дремал на горячем скате крыши, до меня доносилось:

— Жил я тут... с одной. («Всего-то с одной?..» Но это я, кажется, лишь подумал, а вслух не сказал.) — На третьем этаже... — это уже что-то более-менее конкретное! Я поднял голову. — И так она достала меня... — Коля-Толя явно выходил в лидеры, — что решил я выйти... через окно.

— Врешь! — сипло, с явной завистью произнес Никита.

— Счас увидишь! — грохнув железом, Коля-Толя шагнул к краю.

— Погоди, — это растерянно произнес Игорек. — И как же... цел?

— Цел, к сожалению! — после долгой паузы с горечью произнес Коля-Толя.

— А как? — тут и меня разобрало любопытство.

— Банально, — вздохнул он. — Попал на троллейбусные провода. Те спружинили... Ну и закинули меня... на пятый этаж.

— Выше? — сипло произнес Никитон. Сам много раз тяготел к этому, но не решался.

— Выше, ясное дело! — гордо произнес герой.

Он долго молчал... Но эпос на этом не кончался — как не кончается любой эпос.

— Ну! — наконец злобно промолвил Никита.

— Гну!.. И так эта там достала меня, что я решил выйти... из окна.

— С пятого? — хихикнул Игорек.

— Ну а с какого? — после долгой паузы произнес наш герой. — Ну и... — не дождавшись поддержки, продолжил он, — снова... спружинило.

— На шестой? — прохрипел Никита.

— Да нет... на седьмой, — произнес Коля-Толя.

Недосягаемая высота!

— Врешь! — с завистью произнес Никитон.

Коля-Толя равнодушно развел руками — тень от его рук прошла по моему лицу — мол, как хотите!

— А в стихах — не можешь про то рассказать? — съехидничал Игорек.

Коля-Толя не счел нужным отвечать.

— Ну... а если с крыши спрыгнуть... отсюда, — произнес Никита, — то, видимо, на небо взлетишь?

— Видимо, — равнодушно ответил тот.

— Ну... тогда я пошел! — громыхая железом, Никита сошел на край.

Я хотел ухватить его за штанину, а потом подумал: а чего еще ждать нам? Отличный случай!

— Я за тобой! — приподнялся.

Но опередил нас всех Игорек, любитель возвышенного.

— Оно!.. Оно летит! — закричал он, тыча пальцем в небо, утыканное аккуратными облачками... где уж там померещилось ему его пальто, в которое он вложил когда-то всю душу, после чего оно покинуло его? И не успел никто молвить слово, как он радостно кинулся вниз, и почти тут же, махая то рукой, то ногой, взлетел над крышами, и летел все выше, исчезая в облаках.

Удачно. А теперь я. Из страха я все же сполз вперед задом, оттолкнулся — и как бы сидя на стуле летел. Провода гуднули басом, спружинили, и я так же, как бы сидя, взлетел!

8

Очнулся я тоже сидя, причем прочно и неподвижно, причем, как это ни странно, в пивной, которую мы недавно так драматично и, я бы сказал, с пафосом покинули. И вдруг — опять, как ни в чем не бывало! И главное, я не мог вспомнить, каким образом мы здесь очутились?

По той ли рискованной, но эффектной методе, которую расхваливал Коля-Толя, — прыжком с крыши на провода... или другим, более обыденным способом? И главное — ни по обычному, с землистым оттенком лицу Коли-Толи, ни по привычно набрякшему лилово-бордовому лицу Никиты, который с таким упоением и отчаянием готовился к прыжку, невозможно было понять — состоялся ли полет. Готовился Никитон как к подвигу всей своей жизни, как к своему ответу всем силам реакции... и вдруг — на лице его ничего не отразилось — обычный его мордоворот. Странно, что и я не помнил — летали ль мы? Разговор шел в обычной для Никиты взвинченной манере, на грани брызгания слюной, особенно он кипел тогда, когда знал, что не прав. Разговор был почти нейтральный, потом, правда, оказался взрывоопасным, — но это у Никиты всегда.

Все это я успел меланхолично сказать себе, зафиксировав, так сказать, ситуацию. Странно, что я возник из небытия как бы в середине, разгаре спора, который я уверенно, видимо, вел, ничего не помня. А помню лишь с Никитиной бешеной фразы:

— ...да Пиросмани никогда не стал бы работать здесь. Он мог только... в насиженных местах, где духовность была. А тут! — он презрительно махнул рукой.