Помню, однажды мы прошли маленькую бесцветную радугу, повисшую над тропинкой. Никита, при всех его знаниях, не смог ее объяснить. Они заговорили с Никитушкой по-испански, обсуждая, видимо, что-то, чего мне не стоило знать.

Вечером я напоминал им:

— Эй! Полиглоты! За молоком!

Они уходили вдаль, пугая иностранной речью окрестность, — и, как правило, увлекшись, возвращались без молока... Да ладно уж!

Однажды я приехал к ним зимой. Сдвинул примерзшую дверь и увидел в прихожей два седых от инея бревна, поваленных крест-накрест... Вглядываясь, я узнал в бревнах моих друзей.

— Сколько полиглотов полегло-то! — воскликнул я.

Верхнее бревно приоткрыло глазик:

— ...Это ты хорошо сказал! — прохрипело оно Никитиным голосом.

Я втащил их в избу, разжег печь.

— Что ты поздно? — оттаивая, капризно произнес Игорек. — Мы заждались тебя!

— Я вижу.

— Там мы... оставили тебе! — радостно улыбаясь, указал Игорек... буквально на дне! Но и то — было счастье!

Эх, жизнь!.. А теперь что за «бревна», включая Никиту, я везу? Разве же это то?!

— Э! — выйдя из долгой задумчивости, я оцепенел. Что это перед нами? Крепость на скале. Сколько же я пропадал в счастливом прошлом? Неужто знаменитый Орешек, легендарный Шлиссельбург хочет сообщить мне, что мы прошли всю Неву, от устья до истока, и сейчас подходим к началу ее — светлой Ладоге? Когда же мы прошли всю Неву, все ее брюхо, свисающее книзу, на юг, и лишь потом закругляющееся к северу... Уткина заводь, Новосаратовка, Дубровка... Теплобетонная? Где они? Неужели я так удачно задумался, что сразу — Шлиссельбург? Похоже, срезая петлю, большую часть дороги мы проделали напрямик, по земле. Состояние позволяло: я тоже пару раз «черта» хлебнул. И вот — о чудо! Чую за крепостью простор, ветер, свободу!

Я закричал.

5

...Что не пробудило, кстати, моих спутников. К счастью для них. Уж лучше пусть все мне одному — снизу вдруг громко стукнуло, высоко нас подбросило... Ништяк! В экстазе я вылетел аж на Шереметевскую отмель, сплошь усеянную каменными лбами. Лишь у самого берега тесно крадутся корабли да кричат, встав в лодках, размахивая, рыбаки — надо думать, мне, и можно представить, что именно!

Мы снова «взлетели»! Может быть, со времен Петра тут не видали такого? Группа уродов проездом! Восторг все не отпускал меня и даже усилился. Водное родео! Раз в триста лет!

«Бревна», стуча головами, катались в каюте. Ладно уж — пожалеем их. Осторожно стал красться к берегу, угадывая камни по кипению над ними мелких пузырьков. «Конь» подпрыгнул задом. Это уже нечестно — этого камня не было. Катер взбесился? Это не мудрено. Ближе к Ладоге дуло свирепей — ветер возле антенны на рубке свистел, антенна прыгала, как удилище. Наконец-то — фарватер, я вошел в «тень» самоходной баржи — сразу стало тихо и жарко... Фу? Все? Как же! В тихой «тени» баржи я вывел катер в Ладогу, держался, как мог, но тут баржа стала уходить, я остался один — и тут меня вдарило! Вынырнув из огромной, холодной, прозрачной волны (солнце садилось), я обнаружил себя на палубе (а долгое время не было ее) и, что характерно, — вцепившимся в штурвал. Рулим! Я снова в восторге заорал. Но надо соображать, пока для этого есть еще время. Второй солнечный вал поднимается вдали медленно, не спеша, но будет, пожалуй, покруче первого. Я стал быстро разворачиваться. Не подставить бы борт. «Бревна» гулко перекатились — и, пожалуй, это ускорило поворот. Я засмеялся. И тут меня снова накрыло волной, но уже сзади. Это уже как подарок! Новый восторг. Особенно от того, что я ухожу из Ладоги. Живой! Встречная баржа прикрыла меня... Жара! Мокрая насквозь, до прозрачности, рубаха дымилась.