Читаем Избранное полностью

… Дай мне веру, дай мне силы… Спаси меня. Призови меня к покаянию, научи Добру. Я устал, Господи, я чувствую, что разлагается душа моя. Ты один можешь спасти меня, знаю, что только один Ты!»

«Кому это ты молишься? Уж не этому ли черному трупу», – кощунственно-дико врезался откуда-то вопрос.

«Нет, нет, это грех, грех так думать… Господи, спаси меня. Господи, спаси меня, – еще настойчивее твердил я. – Это враг Твой искушает меня… Спаси меня. Ты можешь. Ты спасешь… Ты все можешь! Больше не буду я лгать… Господи, спаси меня от развратных помыслов, от всего спаси. Господи мой, Господи!»

«Господи, прости… Ты видишь, что не я это… Господи, я мучаюсь, Ты видишь. Успокой меня, дай веру!..»

И снова так хорошо, тепло стало мне, снова заколебалось все вокруг, и из глубины синего душистого ладана ласково-ласково пели: «Всякое ныне житейское отложим попечение»…

… Я маленький-маленький был, в синей рубашечке; бабушка утром одернет ее и скажет:

– Ну, Ленточек, – она почему-то меня звала так, – теперь молись Богу.

– Я вместе хочу!

– Ну, хорошо, вместе давай.

– Нет, ты постой, ты меня на руки себе возьми.

– Будет шалить-то, видишь, ты какой тяжелый.

– Ну, милая, ну, бабушечка, возьми, так лучше.

«Господи, плакать хочется… Хорошо мне, Господи.

Спаси меня. Пусть так всегда… всегда имели бы, всегда бы ладан, всю бы жизнь так. Господи, о, как устал я, возьми меня к Себе, как бабушка, на руки хочу…»

…Она в Вятку ездила. Как мы ждали ее каждый день, с утра на лавочке за воротами. Поле широкое, дорогу видно за несколько верст. Едет, едет! Бабунчик едет. Я впереди всех. Маленький, худенький, шапка в траву слетела. Вот и она. Милая, добрая, бабунчик мой! Уж и целует, и целует волосы, глаза…

– Что же ты плачешь, глупый, ну, на тебе грушу!

Я не слушаю, мне так жалко, так жалко чего-то.

– Бабунчик, ты навсегда теперь к нам, навсегда! – сквозь слезы шепчу я ей на ухо.

– Ах ты милый мой, ненаглядный внучек мой, Господь с тобою, полно. Ну конечно, навсегда…

Кончили. Священник резко задернул занавеску. По церкви прошло движение.

«Точно войску „вольно“ скомандовали», – подумал я.

«Так и останешься один, – грубо прервал я себя, – некому приходить к тебе. Не Христос ли уж в самом деле: Бог в человеческом теле! Вот разнюнился! Никто не придет, никто! Пустое место там, вот такая же черная дыра, как в парче святого, – сушеный труп там, и ничего больше. Бог твой ел, пил, спал, все „функции“ совершал – ну, значит, по всем правилам искусства и разложился. Никого и ничего нет. Будет дурака-то ломать».