Читаем Избранное полностью

Может быть, Гаденыш молил о себе подобной и еще ни разу не встреченной, ведь знал же он от самого рождения, что у нежности остановившиеся зеленые глаза, помнил, как звучит шкура его породившей матери, догадывался, наверно, что и на его долю выделена где-то сейчас, в слепых от метели и стужи равнинах та, к которой он посылал свою неистраченную, перекопившуюся мольбу…

— Под волчью песню грешим, Федор… — сказала Полина. — К добру ли?

Она встала чуть раньше этих слов и сейчас слабо светилась длинной ночной рубахой подле едва различимого оконного проема. Фраза пришлась как раз на очередной обрыв изматывающей душу песни Гаденыша и оттого прозвучала в тепловатом мраке избы одиноко и отчетливо. Но Полина, произнося слова эти, первые слова свои после долгого, жаркого, шумного молчания с Федором, тем не менее не ощутила полного смысла их. Она просто обронила их, а затем вдруг почувствовала в себе острое желание потянуться, как когда-то давно в полузабытом девичестве, потянуться всем телом, и чтобы сладкая судорога свела пальцы на ноге. И Полина потянулась, а Федор, приподнявшись на локте, потому что слова Полины странно пугнули его, смотрел в сторону ее, угадывая в темноте изгиб желанного тела под мятым простором грубоватой ткани, и ждал теперь, что будет дальше.

— Што? — неожиданно переспросила себя Полина. — Я што-нибудь говорила, Федор?

Он завозился на койке, ощупью отшарил на полу папиросы и спички, скребнул по коробке.

— Дак ить вот ить… Говорила…

Полина медленно подошла к кровати и села рядом.

— Как же это, а, Федор? Што теперь будет?..

Федор взял ее руку и потянул к себе.

— Не надо…

— Тебе плохо разве?

Полина не ответила. Она сидела, пропустив локти между коленями, а лицо ее горело и жглось почти полузабытым стыдом.

— Поздно больно, Федя, все это стало. Оттого и грешно…

— Да ладно тебе.

Он опять попытался привлечь к себе Полину, но она резко встала, отстранив руку Федора:

— Уходить тебе надо.

— Ну, уж… На пургу гонишь?..

— Не гоню, Федя. Прошу… Што-то страшно мне стало…

— Когда?

— Да только што… Вставай. Вон и Гаденыш отмолился…

— Ладно, — сказал Ефим, — будя, дед… Поразговаривали.

— Чиво? — приставил ладонь к уху дед Парфен.

— Хватит, говорю, водку жрать. А то помрешь ишшо на радостный час. Идти мне надобно.

— А то ночуй, а? Дорога-то не близкая. Отемняло в пурге навовсе… Пропадешь.

Ефим придвинул к керосинке заросшее черное лицо, потянул сквозь папироску огонь, раскурился.

— Значит, говоришь, на Перехвате опять волки пошли?

— Пошли… И стая вроде бы как ухватистая. В дюжину штук, не дай бог, более… У Кольки Медникова из Подымахина намедни коня зарезали возле стогов. А у тебя, на кордоне, слыхивал я, баба твоя здоровенного зверя на ноги вытянула. Одно к одному, стало быть… Сообразуешь?

Ефим опять начал гонять вилкой по столу таракана. Прусак послушно носился в коротком пространстве между ополовиненным хлебным караваем и сковородкой, в другие стороны его не пускала вилка.

— Все-то ты, дед, знаешь… А вроде глухарь глухарем.

— Чиво?

Парфен наново приспособил к уху ладонь, а Ефим, неожиданно уловив, что похож этот жест старика на отдачу чести военными, вдруг хрипло расхохотался. Смеясь, он взял бутыль с парфеновским самогоном, покачал ее из стороны в сторону, успел между тем перехватить вилкой ушустрившегося в сторону прусака и вслух подумал:

— А может, и не стоит… Слышь, дед, Федор-то Стрелков жив, а?

Парфен смигнул обоими глазами и тем выдал себя.

— Федька-то?.. Могет, огурчиков еще принесть, Ефимушка?

Ефим посуровел:

— Не крутись, дед. Говори, как знаешь…

— Живой, живой Стрелков-то, охотницкий начальник. Надысь видал его. Крепкий ишшо мужик…

— Ну и што?

— И все…

— Кордон мой не забывает? А, дед?

— Етого уж не по моей части… Сам узнаешь…

Ефим с размаху проткнул вилкой таракана. Вилка согнулась, и Ефим, выдернув ее из грязной столешницы, отбросил.

— Узна́ю…

Парфен часто-часто заморгал, заелозил рукой в реденькой бороденке, закашлялся. Ефим не совсем твердо встал, пошел к двери, зацепив сапогом ведро. В распахнутую дверь, будто от встречного выстрела, прыгнул тяжелый морозный пар. Ефим, как был в майке, шагнул в темноту. Через несколько шагов он остановился, прислушался, а когда уже начал застегивать прореху, вдруг замер, напрягся, силясь приблизить к себе то, что остановило его, и — приблизил: с реки, по ее обмороженному рупору, дотянулось сюда, на окраину райцентра, дальнее-дальнее эхо волчьей молитвы. Ефим еще немного постоял, а после, озябнув, угловато поежил заросшими плечами и вернулся в избу.

— Точно, дед. Есть волки. Сейчас сам слыхал…

— Да неужто я тебе врать бы стал, Ефимушка…

— Ладно…

— Пойдешь на кордон?

— А ты как думал, дед… Не с тобой же мне спать, а? Как-никак, а полтора года не видал бабы-то… Соображаешь?

— Чиво?

Ефим сплюнул, набулькал себе в кружку самогона, поднес ко рту, но остановился и неожиданно запел: