Читаем Избранное полностью

— Что знаешь? — вскинулся нервно Тучин.

— Марью Алексеевну вашу знаю.

— А-а… Ну и я ему пару ласковых слов сказал насчет того, чтобы уважал рабочих людей… Он было понес свою ахинею… «Студеникин… Трудовой подъем… план…» Я ему варежку прикрыл. Предупредил строго.

— Таг… Ты короче. Меня интересует сцена у бурильных станков.

— Сейчас… В общем, я бурю, а он подваливает. И лыбится, как мерин на овес… «Так-так, говорит, товарищ начальник… Руководить не умеем, потому к станочкам?.. Интересно. Что-то я не видел, чтобы Альберт Анатольевич таким ремеслом забавлялся… А вы, я гляжу, скоро и сортиры на руднике чистить станете…» Я агрегаты на стоп и — к нему… Но сначала, говорю, я тебе чайник начищу… Вали, пес, отсюда!..

— А он? — спросил Егор невозмутимо.

— А он мне — про партийный билет и так далее… В общем, затрясло меня, как этот… станок…

— И ты ему чуть-чуть?..

— Ага… Чуть-чуть, — выдохнул Тучин. — Чуть-чуть не врезал! Прямо не знаю, как удержался…

Егор придвинул к себе бутылку, повертел ее пальцами, а потом, прямо из горлышка, отхлебнул. Поморщился. Раскурил погасшую папиросу. Походил по кухне. Остановился. Коротко бросил:

— Дурак. Кто же от такого удовольствия отказывается?

— Кончай, Егор, не до шуток… Муторно мне, понимаешь?

— И она зарыдала на его волосатой груди…

— Сам дурак! — сказал ему Тучин и улыбнулся.

— Во-от… Это уже хорошо. А теперь знаешь чего? Бери шинель — иди домой, как поется в одной песенке. И не переживай там. Береги здоровье. Предоставь это дело общественности. Хулиганству — бой! Не проходите мимо, и пусть земля горит под ногами у хулиганов. Понял?.. Земля, — подчеркнул Егор, — а не мой паркет.

Тучин пожелал жене Егора спокойной ночи, стал снимать с вешалки свою куртку, когда в прихожей прерывисто и как-то уж очень неуверенно продзенькал звонок.

— Та-аг… — невозмутимо протянул Егор. — Посмотрим, кто там еще кого по чайнику приласкал… — Он поддернул обвисшие, с пузырями на коленках, штаны и открыл дверь…

То, что произошло в следующее мгновение, поразило Тучина. Он только и успел краем глаза отметить стоящую перед входом совсем небольшого росточка старушку в сером пуховом платке и в плюшевой кацавейке, не понял растерянно-удивленного движения к ней Егора, а потом услыхал поразивший его передавленный в горле хриплый выкрик:

— Мма-ам-ка! Мма-ам!..

Вот становится взрослым человек: значит, что-то прожившим и что-то познавшим… Возраст тут ни при чем, он в конечном-то счете не главное. Не количеством лет, не седыми бровями ставит штамп о прибытии в душу натуральная взрослость и зрелость. А ценою утрат… Да, вот именно. И бодриться тут попусту нечего: приобрел — потерял, а потом все по новой, сначала: потерял — приобрел… Заколдованный круг с расколдованной тайной взросления… Только есть в этом круге, в этой сложной системе избывного, что означены емко, как жизнь и судьба — ничему не подвластное, никогда не избывное: это — родина-мать и тебя породившая мама… С этим входишь на круг, с этим сходишь с него…

Мать сидела напротив сына чистенькая после ванны и измученно-спокойная. Черный платочек, на котором давно отгорели фабричные цветы, ладно обтянул ее сухонькую голову. Руки свои в старческих родимых пятнах держала она на коленях, крытых грубой тканью юбки, светлые глазки без ресничек совсем смотрели куда-то в сторону. Егор слушал и слушал мать, наслаждаясь ее говорком и словами, которые сам он теперь подзабыл и которыми она так легко и свободно рассказывала ему о своей дороге, о своей деревне, прибитой людьми еще когда-то к извороту сибирской речухи, об ихнем председателе колхоза, который, узнав, что Романовна трогается в дальний путь поглядеть на детей, по-скорому накатал Егору письмишко с вежливой просьбой отгрузить им в колхоз, так сказать по знакомству, если это, конечно, дозволено, один-два вагончика с минеральными удобрениями, о том, какое в том годе выдалось сухолетье и как горела у них, подступая к поскотине, пересохлая тайга…

Давно уже сморилась вконец и отправилась спать жена Егора, в общем понравившаяся матери, а они все коротали и коротали ночь. Это был для Егора Павловича неожиданный праздник. Он давно уже не ощущал в себе такой вот, как сейчас, тихой и глубокой радости. Он слушал мать, всматривался в нее с каким-то непонятным для себя удивлением, от которого у него то и дело влажнели глаза, и ему все еще не верилось, ну никак не укладывалось в голове, — это же надо?! — в семьдесят семь лет — ни разу до этого случая не побывав дальше Качуга, их райцентра, — мать махнула одна, через всю страну, не предупредив об этом заранее ни брата, что работал конструктором на одном из заводов в Омске, ни сестру, что учительствовала под Челябинском, ни его самого…

— А к чему? — говорила мать, шевеля отверделыми губами. — Что я, министр какой-то там, чтобы меня стричать, что ли? Вы сами по себе, а я сама по себе. Деньги есть — ума не надо. Сел в этот, как его… ту-ту и полетел себе. Ни трясет, ни каво! Еще и кормют.

— Здоровье-то, мам, как? — с нежностью спрашивал Егор.