Читаем Избранное полностью

Не меньшей неожиданностью для венгерского аристократического общества обернулось дело с отечественными и заграничными банковскими вкладами, свои сюрпризы таились и в связях его с верхушкой крупной промышленной буржуазии и биржевыми магнатами, с так называемой финансовой аристократией. Ну, да оставим и на сей раз в покое отдаленные нити. Подобные гнусности… Нет, мое чуткое к нюансам перо противится столь безапелляционным суждениям. (Еще весной 1945 года, взобравшись на один из холмов, образованных руинами дома, холмов, которые тогда возвышались на улицах Будапешта, кого узрел я карабкающимся по противоположному склону с новехоньким альпенштоком в руке, отчего и рюкзак за его спиной на первый взгляд вызывал ассоциации не с нищетой и ужасами, а с покрытыми снегом вершинами и счастьем блуждания в горах? Я увидел одного из богатейших трансильванских магнатов. Намеренно возвратив ему рукопожатие, которым он, видимо, по рассеянности, удостоил меня два года назад, и присовокупив к рукопожатию сигарету — в качестве процентов, — я завязал с ним беседу, давая ему возможность насладиться никотином. Он не жаловался. Лишь когда мой взгляд упал на обтрепанную, утратившую шнуровку шубу магната и никак не идущую к ней по стилю, но из-за поношенности все же подходящую к случаю простую меховую шапку — лишь тогда он сказал, как бы в оправдание: распоследний его кучер гораздо человечнее объединенного совета влиятельнейших банкиров мира. У меня готово было сорваться с языка утешение, что тут нечему удивляться: ведь бесчеловечность взаимоотношений в обреченном на отмирание капиталистическом обществе, между прочим, давно известна марксистской науке. Но я промолчал, а потом, прежде чем расстаться навеки, спустившись он по одну, а я по другую сторону холма, словно символического водораздела, я сунул ему в руку оставшуюся пачку сигарет.)

Нельзя сказать, что предала или из низменных человеческих побуждений покинула верхушка буржуазии — и вообще буржуазия — нашу аристократию. Нередко и сама история творит низости, да и как ей удержаться, особенно если она закусила удила.

Английская и французская знать, как только ходом истории она ставилась в критическое положение, ценой больших или меньших уступок устраивала себе вливание буржуазных кровей. С венгерской земельной аристократией произошло иное. Она оказалась уже настолько изжившей себя, настолько внеисторической, что даже гитлеризм не имел на нее никаких видов. Более того, он намерен был попросту смести ее, чтоб заполучить для целей своей расистской экспансии огромные, относительно малозаселенные степные просторы. Для этой акции у гитлеризма имелся наготове и соответствующий предлог, а именно: упомянутая земельная аристократия настроена проанглийски, в результате многочисленных браков тесно сроднилась с финансовой плутократией еврейского происхождения и не является, таким образом, чисто арийской. Когда советские танки появились в Карпатах, у крупной буржуазии, состоявшей в коалиции с венгерской аристократией, практически не оставалось власти.

Она бежала — когда еще можно было бежать — на Запад или оказывалась в положении узника, обреченного на гибель. Отчего же не бежали аристократы? С немцами, с гитлеровцами — в кромешный ад их последних дней? Аристократы не предугадали вовремя крушения всего мирового порядка. Да и земельные владения труднее перевести на заграничный счет, нежели банковский вклад. Это принято формулировать так: «Земля привязывает к месту».

Даже в Будапешт они не могли бежать, потому что сами будапештцы, кто сумел, бежали в провинцию от бомбежек и осады.

И вот в итоге аристократы оказались поставленными лицом к лицу с народом.

Так сложилась, пожалуй, дотоле небывалая историческая ситуация, даже самою своей абсурдностью возрождающая справедливость, то есть, иными словами, сложились на редкость поучительные общественные отношения. Венгерская аристократия в течение многих столетий испытывала истерический страх перед тем слоем, которому была обязана собственным благополучием и самой своей баснословной исключительностью, перед теми, кого она заставляла трудиться в своих имениях. Ее страх был вполне обоснован, ибо этот общественный слой аристократия угнетала с жестокостью, о какой ныне можно прочесть только в легендах и сказаниях, выжимала из него все соки, нещадно унижала его. Больше, чем некогда крепостных. Такое не проходит безнаказанно. Слов «граф» с вступлением в литературу Эндре Ади[108] будило в каждом думающем венгре два инстинктивных желания: сплюнуть и бросить соломенный факел. С этим духовным рефлексом у нас в стране выросло целое поколение интеллигенции — то самое поколение, которое, как и всюду в Европе, составлялось уже не из дворянских отпрысков, а было по преимуществу крестьянского или рабочего корня. Наша взыскательная литература — под бронею своей взыскательности — таила приверженность к народной теме: поджоги замков, воскрешение процесса Дожи, то есть возвеличение сожженного на железном троне, гимн многим мученикам, посаженным на кол.