Читаем Избранное полностью

Избранное

Айлиль

От зрелища ворот полузакрытых,Где скрылся враг, оборотите взорыКо мне, свидетелю высокой битвы,И, ради Всемогущего, скажитеО той, что здесь лежит.

(Хватает одного из ангелов.)

Пока не скажешь,Не отпущу тебя обратно в вечность.

Ангел

Сияет свет. Жемчужные воротаРаспахнуты. Ее объемлет мир.И Та, что в сердце носит семь скорбей,Ее целует в губы, накрываяВолной своих волос. Владыка Света —Судья намерений, а не поступков,В отличие от князя Тьмы Кромешной.

Айлиль отпускает ангела и становится на колени.

Уна

Скажите там, в обители покоя.Что я хочу уйти к моей любимой.Года, как черные быки, бредутПо миру, подгоняемы стрекаломВсевышнего. Они прошлись жестокоПо мне — и сокрушили жизнь мою.

Из центра сияния исходят звуки отдаленных труб. Видение постепенно меркнет. Лишь коленопреклоненные фигуры крестьян смутно виднеются в темноте.

ПРОЗА

ANIMA HOMINIS

I

Когда я возвращаюсь домой после встреч с людьми, чуждыми мне, или после бесед с женщинами, я вспоминаю сказанное мной с унынием и досадой. Возможно, я все преувеличил из-за желания смутить или озадачить, из неприязни — то есть, по сути, из страха; или истинные мои мысли были потоплены волной неодолимой симпатии. Едва ли я осознавал, что в моих сотрапезниках смешано и белое, и черное, — как же мне было сохранить трезвую голову перед воплощениями добра и зла, этими грубыми аллегориями!

Но когда я запираю свою дверь и зажигаю свечу, я вызываю мраморную Музу и обращаюсь к искусству, в котором ни одна мысль или чувство не придет в голову из противоречия с мыслями и чувствами других, где нет противодействия, а только действие, где все, что приходит извне, должно служить лишь раскрытию тайны моего собственного сердца. И мне представляются ресницы, которые не дрогнут перед направленными на них штыками; в мыслях воцаряется покой и радость, я полон сознания своей правоты. Когда я пытаюсь запечатлеть в стихах найденное, это бывает нелегко; но в тот момент я верю, что это я сам, а не мое анти-Я. Тогда лишь внезапная апатия может меня убедить, что я был сам собою не больше, чем кот, объевшийся в саду валерианы.

Как я мог принять за свое «я» то героическое состояние духа, перед которым я благоговел с раннего детства! То, что приходит в такой полноте и соразмерности, как роскошные, ярко освещенные здания и картины, которые грезятся нам в миг между сном и пробуждением, не может не исходить откуда-то извне или свыше. Порой я вспоминаю то место у Данте, когда в комнату к нему явился некий Муж, Страшный Видом и преисполненный «такого веселья, что дивно было видеть, возговорил, и сказал многое, из чего я мог понять лишь несколько фраз; и среди них — ego dominus tuus». А когда такое состояние находит иначе, не в образе человека, а в виде какого-нибудь прекрасного пейзажа, я иногда думаю о Бёме и о той стране, где мы «вечно утешаемся превосходным и восхитительным изобилием всевозможных красок и форм, деревьев и растений, а также плодов».