Блеск над водой стал острее, мельче. Летний зной ударял теперь прямо в горы, и по горячим токам воздуха медленно поднимались в вышину орлы. Только с моря долетал иногда чистый ветер, заставлявший вдруг ненадолго прошуметь леса.

Таня в последний раз обходила берег, прощалась со всеми. Она шла по песку, рядом со своей тенью, и река бежала у самых ее ног, — как друг провожала она Таню в дорогу.

Длинная песчаная коса преградила им обоим путь.

Таня остановилась. На этой косе по утрам она любила купаться с Филькой. Где он теперь? Целое утро ищет она его повсюду напрасно. Он убежал, не желая прощаться с ней.

Не она ли сама виновата?

Как часто за этот год, столь богатый для Тани событиями, забывала она о друге, которого в самом начале обещала ни на кого не менять! Он же ее никогда не забывал, всегда снисходительный в дружбе.

И теперь, покидая милые места, Таня думала о нем с благодарностью, упорно его искала.

— Филька, Филька! — крикнула она громко дважды.

И ветер отнес ее голос на самый край косы. И там, из-за низкой песчаной гряды, вдруг поднялся Филька и встал на колени у воды.

Таня подбежала к нему, погружая ноги в песок.

— Филька, — сказала она с укоризной, — мать меня ждет на пристани, а я ищу тебя с самого утра. Что ты делаешь тут на косе?

— Так, ничего, мало-мало, — ответил Филька. — Мало-мало лежу.

Слова его были тихи, глаза чуть приоткрыты. И Таня посмеялась над его скорбным видом.

— Мало-мало, — со смехом повторила она и вдруг умолкла.

Он был без майки. И плечи его, облитые солнцем, сверкали, как камни, а на груди, темной от загара, выделялись светлые буквы, выведенные очень искусно.

Она прочла: «Таня».

Филька в смущении закрыл это имя рукой и отступил на несколько шагов. Он отступил бы очень далеко, совсем ушел бы в горы, но позади стерегла его река. А Таня все неотступно шла за ним, шаг за шагом.

— Да постой же, Филька, — говорила она.

И он не пошел дальше.

«Пусть, — решил он. — Пусть видят это все люди, раз так легко покидают они друг друга».

Но Таня смотрела не на него. Она взглянула на солнце, на зной и блеск, рассеянный в воздухе над горами, и повернула пустые руки Фильки к себе.

Она была удивлена.

— Как же ты это сделал? — спросила она.

И в ответ Филька молча нагнулся к земле и вынул из-под кучи одежды, сложенной им на песке, четыре буквы, вырезанные из белой бумаги. Он наложил их на грудь и сказал:

— Я каждое утро прихожу сюда и даю солнцу жечь мою грудь — только для того, чтобы имя твое оставалось светлым. Я это придумал. Но прошу тебя, не смейся надо мною больше.

Он положил свою ладонь на горло, что было у него знаком величайшей печали.

И Таня поняла, что лучше ей теперь не смеяться.

Она с новой для нее ласковостью заглянула ему в глаза и тихонько коснулась пальцем его кожи.

— Какой же ты маленький, Филька! Ты ребенок. Ведь это все сойдет и исчезнет, как только наступит зима и ты наденешь теплую рубашку.

Филька нахмурил лицо, в недоумении обвел глазами вокруг — и горячий песок, и реку, сверкавшую среди гор, подобно золотой долине. Растерянность его была велика. Он забыл о зиме, он вовсе не думал о ней, когда сжигал свое тело под солнцем.

— Дурак, дурак! — Он махнул на себя рукой.

— Но ведь солнце так сильно, — сказал он все же упрямо. — Неужели же всякий след исчезнет? Может быть, что-нибудь и останется, Таня? Подумай.

И Таня, подумав недолго, согласилась с ним.

— Ты прав, — сказала она. — Что-нибудь должно остаться. Все не может пройти. Иначе куда же, — спросила она со слезами, — куда же девается наша верная дружба навеки?

Дети обняли друг друга.

Теплый воздух скользил по их лицам. Одинокие птицы глядели на них с высоты.

Кончилось детство! Как же это случилось? И кто мог бы им это сказать? Ни песок, ни лес, ни камни, бывшие с ними всегда.

Только родная река их одна убегала все дальше к восходу, струилась меж темных гор. И там, в невидимой дали, вставала перед ними иная, волшебная страна, простирался светлый край.

И, обнявшись, они неотступно смотрели все в одну и ту же сторону, не назад, а вперед, потому что у них еще не было воспоминаний.

Но первая грусть расставания уже потревожила их.

— Прощай, дикая собака динго, — сказал Филька, — прощай.

Ему хотелось горько заплакать, но он был мальчик, родившийся в молчаливом лесу, на берегу сурового моря. Он лег на песок у воды и замер.

А Таня пошла по песку вдоль реки, и чистый ветер, прилетевший с того же сурового моря, дул ей все время навстречу.

1938

Васька-гиляк

1