Читаем Избранное полностью

На таком фоне первые романы Дино Буццати как-то не очень смотрелись. Для проникновения в их несколько странный художественный мир требовалась не совсем обычная, особая эстетическая оптика. Правда, нравственная ситуация «Барнабо» в какой-то мере напоминала о «Лорде Джиме» Конрада, но говорящие птицы, души деревьев и другие фантастические существа, населявшие «Старый лес», не могли быть объяснены ни поэтикой сюрреализма, ни в ту пору еще не сошедшим со сцены «магическим реализмом» Массимо Бонтемпелли. Они выглядели какими-то слишком уж взаправдашно сказочными, но вызывали в памяти скорее «Детские и домашние сказки» братьев Гримм, чем фьябы Карло Гоцци или барочные фантазии Джамбаттисты Базиле. Из национальной традиции, на необходимости следовать которой все более настаивала фашистская критика, «Тайна старого леса» явно выламывалась. Того Дино Буццати, который появится после второй мировой войны, в романе предвещали полчища мерзких гусениц: согласно планам зловредного полковника Проколо, они должны были уничтожить старый лес, погубить его доброго, чистого и прямодушного племянника Бенвенуто и навсегда изгнать из мира поэзию. Однако в 1935 году никто еще не связывал судьбу человечества, поэзии и гуманистической культуры с проблемами экологии. Над Европой нависла тень Гитлера, который только что обнародовал так называемые расовые законы. В 1935 году Муссолини развязал захватническую войну в Абиссинии, и в том же 1935 году в Париже под председательством Андре Жида открылся Международный конгресс в защиту мира, носивший ярко выраженный антифашистский характер.

Дино Буццати на этом Конгрессе не присутствовал. Он продолжал работать в газете «Коррьере делла сера», постепенно поднимаясь по служебной лестнице. В 1939 году газета отправила его в Аддис-Абебу в качестве своего специального корреспондента. Буццати не собирался конфликтовать с режимом. Он присылал из Африки бодрые статьи и письма, становясь в позу героев Киплинга или, вернее, американских вестернов. «Абиссиния, — уверял он, — это наш Дальний Запад». Африканская пустыня произвела на него огромное впечатление, почти такое же, как Доломиты, у подножия которых прошло его детство. Воспоминания о ней оставят заметный след во многих его произведениях — в частности, в таких рассказах, как «Тень Юга», «Король в Хорм эль-Хагари», «Стена Анагора». Однако киплинговское «бремя белых» оказалось Буццати все-таки не по плечу. Его свалил тяжелый брюшной тиф, и в 1940 году ему пришлось вернуться в Милан. Там незадолго до этого вышел в свет его новый роман «Татарская пустыня», который сразу же принес ему громкую известность. Роман стал самым значительным событием в литературной жизни только что вступившей в войну Италии. Оказалось, что автор «киплинговских» репортажей из Африки сумел лучше, чем кто-либо из его соотечественников, передать ощущение неотвратимости надвигающейся катастрофы.

3

Дино Буццати начал думать над романом «Татарская пустыня» еще в 1933 году. Он писал его долго, старательно, главным образом по ночам, вернувшись из редакции. Потом Буццати станет уверять, будто жизненный материал для «Татарской пустыни» ему дала его однообразная, монотонная работа в «Коррьере делла сера» и что если он изобразил в романе не газетчиков, а солдат, то сделал это только потому, что дисциплина и строго регламентированный быт военной крепости позволяли ему «лучше выявить тему надежды и бессмысленно уходящей жизни».

Первоначально роман назывался «Крепость». Так была озаглавлена рукопись, которую Дино Буццати вручил известному издателю Лео Лонганези в марте 1939 года перед самым своим отъездом в Абиссинию. В интервью, данном Альберико Сале, Буццати рассказывал: «Я был в Аддис-Абебе, когда получил письмо от Лонганези, который писал, что принимает книгу, уверял, что она ему нравится, и только советовал изменить название. Разразилась европейская война; по-видимому, не сегодня завтра в нее окажется втянута и Италия. Заглавие „Крепость“ может внушить читателям мысль, будто в романе речь идет о войне, а для итальянской публики это в высшей степени неприятная тема. Тогда я предложил три других заглавия, одно из которых было „Татарская пустыня“ (остальные два я забыл)».