Читаем Избранное полностью

Избранное

Мы не умеем прощаться, –Все бродим плечо к плечу.Уже начинает смеркаться,Ты задумчив, а я молчу.В церковь войдем, увидимОтпеванье, крестины, брак,Не взглянув друг на друга, выйдем…Отчего всё у нас не так?Или сядем на снег примятыйНа кладбище, легко вздохнем,И ты палкой чертишь палаты,Где мы будем всегда вдвоем.

1917

«Столько раз я проклинала…»

Столько раз я проклиналаЭто небо, эту землю,Этой мельницы замшелойТяжко машущие руки!А во флигеле покойник,Прям и сед, лежит на лавке,Как тому назад три года.Так же мыши книги точат,Так же влево пламя клонитСтеариновая свечка.И поет, поет постылыйБубенец нижегородскийНезатейливую песнюО моем веселье горьком.А раскрашенные яркоПрямо стали георгиныВдоль серебряной дорожки,Где улитки и полынь.Так случилось: заточеньеСтало родиной второю,А о первой я не смеюИ в молитве вспоминать.

1915

«Ни в лодке, ни в телеге…»

Ни в лодке, ни в телегеНельзя попасть сюда.Стоит на гиблом снегеГлубокая вода;Усадьбу осаждаетУже со всех сторон…Ах! близко изнываетТакой же Робинзон.Пойдет взглянуть на сани,На лыжи, на коня,А после на диванеСидит и ждет меняИ шпорою короткойРвет коврик пополам.Теперь улыбки кроткойНе видеть зеркалам.

1916

«Вижу, вижу лунный лук…»

Вижу, вижу лунный лукСквозь листву густых ракит,Слышу, слышу ровный стукНеподкованных копыт.Что? И ты не хочешь спать,В год не мог меня забыть,Не привык свою кроватьТы пустою находить?Не с тобой ли говорюВ остром крике хищных птиц,Не в твои ль глаза смотрюС белых, матовых страниц?Что же кружишь, словно вор,У затихшего жилья?Или помнишь уговорИ живую ждешь меня?Засыпаю. В душный мракМесяц бросил лезвие.Снова стук. То бьется такСердце теплое мое.

1915

«Бесшумно ходили по дому…»

Бесшумно ходили по дому,Не ждали уже ничего.Меня привезли к больному,И я не узнала его.Он сказал: «Теперь слава Богу, –И еще задумчивей стал. –Давно мне пора в дорогу,Я только тебя поджидал.Так меня ты в бреду тревожишь,Все слова твои берегу.Скажи: ты простить не можешь?»И я сказала: «Могу».Казалось, стены сиялиОт пола до потолка.На шелковом одеялеСухая лежала рука.А закинутый профиль хищныйСтал так страшно тяжел и груб,И было дыханья не слышноУ искусанных темных губ.Но вдруг последняя силаВ синих глазах ожила:«Хорошо, что ты отпустила,Не всегда ты доброй была».И стало лицо моложе,Я опять узнала егоИ сказала: «Господи Боже,Прими раба Твоего».

1914