Читаем Избранное полностью

Я это знаю, это так, но остаток здоровой крови в моем сердце просит  с в о е г о  неба, с в о е й  земли, и это закон. Я не в силах ему противостоять, особенно  с е й ч а с.

И я прислушиваюсь к своему сердцу. У меня с ним есть счеты, я его должник, я должен расплатиться быстро, покуда еще есть время, потому что часы мои сочтены. И как злодея судят на том месте, где он совершил преступление, так и я должен расплачиваться в том краю, где я наделал долгов, — на родной земле, под родным небом.

Я был тогда студентом первого курса Политехнического института, а случилось это на летних каникулах.

О той мельничке, которую унаследовал мой отец, никто уже не заботился, она стала похожа на дряхлую старушку, забившуюся в глушь дожидаться смерти в уединении и тишине. Не было белых камней — кто знает, кому они понадобились и зачем и как их отсюда унесли! Не было амбарчика для зерна, трещотки, исчез большой ларь для муки. Остались только голые стены под крышей, с ветхой дверцей, оплетенной паутиной, и с выбитым окошком (даже железную решетку выдрали). Но вода, как прежде, текла, журча, по старому руслу и, как прежде, наполняла затененную буками запруду. Река в этом месте была глубокой, тихой и синей. Давно было разломано то огромное деревянное колесо с лопастями, которое вспенивало воду и поднимало тучу яростных брызг. От него осталась одна ось — позеленевшая и щербатая, она торчала из-под пола мельнички.

Левый берег спускался отлого — там кончалась дорожка, по которой когда-то приходили крестьяне с зерном для помола. А правый берег, заросший буками, грабом и орешником, был крутым и высоким. По нему между кустами и деревьями вилась узкая тропа, которая вела к заброшенной вырубке за летними пастбищами. И по дорожке, и по тропе редко проходили люди, особенно в будни.

Тот день был будничным, и, подымаясь в гору, я думал, что не встречу ни одной живой души.

Я решил прогуляться до полян, до летних пастбищ — меня звали к себе пастухи. Из-за жары я поднимался по тропе медленно, лениво и подумывал, не вернуться ли назад. Меня не особенно интересовали пастухи и скотина, соблазняли меня только лесные ягоды, я слышал, что в этих местах их пропасть.

Так я дошел до мельнички, до запруды, и тут снизу до меня долетел смех и звонкие восклицания. Будь то мужские голоса, я бы пошел дальше не останавливаясь. Но от реки неслись женские голоса.

Некоторое время я колебался: посмотреть или нет, а сам уже выбирал местечко поудобнее. Внизу не только смеялись и болтали, там купались и плавали, я слышал всплески воды.

Я раздвинул кусты орешника и выглянул.

К своему удивлению, я увидел только двух девушек. Судя по голосам, я думал, что их пять или шесть, не меньше. Девушки уже подплывали к противоположному берегу. Они с шумом били руками и ногами по воде, я видел, как сверкают под солнцем их локти и пятки и как среди брызг, летевших во все стороны, вспыхивают и исчезают маленькие искрящиеся радуги. Девушки что-то кричали друг другу, я не мог расслышать, что именно. Они вылезли на берег, выжали волосы, прыгая с ноги на ногу, и быстро шмыгнули в мельницу, словно чего-то испугались, но я сообразил, что там, наверное, их одежда, потому что на песке ничего не было.

И только тут я посмотрел вниз и чуть не вскрикнул. Я взглянул туда машинально, не думая, что кого-нибудь увижу — ведь девушки уже были в мельничке и, наверное, одевались. И я с трудом удержал крик.

Внизу, на прибрежной полоске земли, стояла Магдалена, или Магда, как мы все ее звали. Она жила через два дома от нас. Ее отец, бай Стаменко, часто к нам заходил. Я звал его «дядей» и питал к нему симпатию за лихо подкрученные усы. Магда была худенькая, невзрачная девочка. По крайней мере такой она мне казалась, когда я начал ходить на посиделки с товарищами, поджидать девчонок в темноте и, выскочив с криком «гав!», гоняться за ними и ловить их, как ловил куропаток охотничий пес моего отца. Я привык не замечать Магду, такую будничную, и эта привычка сохранилась у меня до того времени, как я стал уже взрослым парнем, а она из подростка превратилась в девушку. Да где мне было ее замечать, когда на меня заглядывалось столько других девушек, которые сами были не прочь поджидать меня в темноте! Иногда, встречаясь с ней, я видел в ее глазах слишком много тепла — так на меня смотрели многие девушки, с которыми я не рос на одной улице, и на душе у меня становилось холодно. Наверное, я был избалован девичьим вниманием, но, так или иначе, те, другие, были «девушки», у них были губы, груди, а она так и осталась  д о ч к о й  дяди Стаменки, почти сестрой, и поэтому мне не приходило в голову замечать у нее женских прелестей. Ведь брат не смотрит на сестру глазами мужчины. Может быть, поэтому я не выносил этой теплоты у нее в глазах, не принимал ее.