Читаем Избранное полностью

Этой веселой ночью я обязан Нуну Нхваме. В молодости Нуну Нхвама убивал и львов, и леопардов, и пантер, и великое множество всякого рогатого зверья; раскроил своей палкой голову одному белому господину, который был лютее пятнистого леопарда и похотливей косматой гориллы джунглей. Нуну Нхвама был сильным человеком и великим охотником. И теперь, в свои восемьдесят лет, он мог пальцем продавить череп заколотого барана и высосать его мозг до капли; взглядом заставить своих туарегов попрятаться в хижинах, как прячутся куду, когда навстречу им внезапно выскочит гривастый царь зверей; мановением руки изменить обычаи, установленные испокон веков, — устроить, например, праздник плодородия не вовремя, между сушью и дождями. Таким сильным человеком был Нуну Нхвама. И этот человек помрачнел, увидев меня исхудавшим и слабым, и не постыдился своей скорби, а положил руку мне на лоб, и сквозь заскорузлую кожу я почувствовал всю боль, терзавшую его душу. И он рассказал мне историю охотника Вая, чтобы меня утешить, и он устроил праздник плодородия на полтора месяца раньше, чтобы  р а з о г р е т ь  мою кровь кострами, хмельным напитком и ритуальными танцами племени туарегов. Все это сделал ради меня он, великий охотник Нуну Нхвама, вождь и старейшина, ради меня, всего лишь чужеземца, пришельца, белого человека.

И, думая о силе, которая не задубляет сердце человека, и о величии, которое с отеческой любовью кладет руку на лоб слабому, я вспоминаю другую ночь, такую же веселую, пережитую мною двадцать лет назад в родном краю.

Я закрываю глаза, и мне улыбается манящей улыбкой синеватая гора, обвитая лиловыми сумерками, с кудрявыми кисейными облачками, плывущими над ней, с ее полянами, высокими буками, прозрачными ручьями и душистой дикой геранью. Там, где солнечный южный край плато круто спускается в глубокую, заросшую кустарником лощину, отделяющую большую гору от холмов, с ранней весны до николина дня бурлит вода. Это и не река, и не ручей, а речушка, которую наши люди называют Марина лужа. Так ее прозвали, и, думаю, несправедливо, потому что, когда говорят «лужа», представляешь себе грязную, мутную, застойную воду, а наша — быстрая и прозрачная, как расплавленное стекло. Но так уж ее окрестили когда-то, неизвестно почему, и это название сохранилось до наших дней. Она вытекает на свет божий из-под темного гранитного свода в полутора километрах западней села. Подземное русло уходит в глубь холма — можно залезть под свод и некоторое время ползти, преодолевая сопротивление воды, но для этого нужны крепкие нервы, немалая сила и опыт. Не каждому это по плечу! Вобрав в себя несколько лесных ручьев, пересыхающих летом, Марина лужа несется вскачь вниз, в ложбину. Маленькая, быстрая, она похожа на серну, за которой гонится голодный волк-одиночка: мчит наугад через поляны и овражки, чтобы только спастись от волчьих зубов.

А в устье ложбинки ее подстерегает мельничка моего отца, которая жадно хватает ее и, зажав в деревянном желобе, швыряет сверху изо всех сил на лопасти деревянного колеса. Вода внизу гудит, ревет, пенится, словно настоящий водоворот. Какое наслаждение стоять в этом водовороте лицом к бешеным брызгам, летящим от колеса! Не всякий может и не всякий отважится там встать.

Эту мельничку отец унаследовал от моего деда и вспомнил о ней, только когда его в тридцатые годы уволили из школы, где он учительствовал. И сейчас не знаю, какая была от нее польза и вообще давала ли она хоть какую-нибудь прибыль, потому что зажиточные крестьяне мололи свое зерно на вальцовой мельнице с другой стороны села, а к отцу шли одни бедняки, испольщики. Я их помню — бредут не спеша за своими ослами, плетутся по дорожке, вьющейся между буками, босиком, надвинув на глаза островерхие бараньи шапки. А в мешках, наполовину пустых, мягких, как дырявые мехи, кукурузные початки да пшеница, смешанная с рожью. Вот что нам везли для помола. Но жернова смалывали эти крохи усердно, на совесть, и, когда трещотка поднимала треск, в нашей мельничке пахло теплым, хорошо пропеченным просяником.

Наш дом в верхнем конце села, у самого леса, двухэтажный, веселый, с алой геранью на окнах и с палисадником, засаженным настурциями и розами, словно стоит перед моими глазами. Я до половины скрыт низкой изгородью, и кажется, вот сейчас позовет меня из дома мягкий, грудной голос матери, печальной и усталой женщины, как все жены, которые озабочены одним — терпеливо выносить деспотичную волю своих мужей.