Ленци быстро натянул кафтан, застегнулся на все пуговицы и надел шляпу, украшенную перьями, тщетно оглядываясь по сторонам. Ибике догадалась, что он ищет ее и хочет попрощаться с ней. Но что это будет за прощание посреди двора, где суетятся люди, лошади, мелькают фонари? Лучше уж ей прятаться здесь. А Ленци все волновался, в отчаянии он вглядывался в темноту двора, в темноту, ставшую еще гуще перед рассветом. Ибике выбежала из кухни и бросилась к нему. Ленци неловко протянул ей руку. Ибике тоже подала ему свою усталую, распухшую от мытья посуды ладонь. Так они и стояли, бессмысленно, молча, потупив головы. Маргит, выводившая лошадей Ленци, вдруг зарыдала и отвернулась от них. И все же Ленци не мог обнять Ибике. Он не мог обнять ее здесь, посреди двора, ставшего похожим на базарную площадь. Он стиснул ее руку, словно хотел раздавить ее, и, не поднимая головы, сел на козлы. Маргит отошла в сторону, Ленци хлестнул лошадей и выехал в широко раскрытые ворота.

В столовой полковник Бодроки пытался заставить двух бывших противников выпить по бокалу вина в знак примирения. И Ласло, и Пал были заинтересованы в том, чтобы остаться добрыми друзьями. Ласло боялся Иолан, Пал не мог расстаться с нею. Телегди, который успокоился после дуэли, был доволен и первым поднял бокал шампанского. Все трое чокнулись, выпили и стали прощаться. Музыканты, собравшиеся у террасы, попытались робко и тихо сыграть отходный марш.

Пал подал Эржебет накидку, разыскал забытый веер и кружевную шаль. Самым проникновенным голосом, на какой был только способен, он прошептал:

— Эта перчатка уберегла меня от смерти! — и вынул спрятанную на груди перчатку, которую засунул под рубашку минуту назад, когда нашел ее в гостиной.

Тронутая Эржебет подняла на него глаза, полные печали и надежды.

Когда гости разъехались, Бароти долгое время не решался войти в комнату жены. Наконец он набрался храбрости, пересек гостиную и постучался в дверь.

— Кто там? — сухо прозвучало из-за двери.

— Это я! — пробормотал граф.

В ответ ему щелкнул замок. Ласло тихо удалился в свою комнату. Впрочем, так было лучше. Сейчас у него уже не было сил спорить с женой, выносить ее угрозы и насмешки. К утру он отдохнет, а может, даже и наберется храбрости. Он ей докажет, он убедит ее… Иолан в состоянии дойти до папы римского и получить разрешение на развод, если он не сумеет утихомирить ее. В конце концов, нужно было бы исполнить ее каприз — поехать в Будапешт, развлечься, к тому же это заставило бы замолчать соседских помещиков, у которых будто бы нет других тем для разговоров. Если она хочет продать тот кусок земли, пусть продает. Слишком уж она тычет ему в нос своим богатством, но потом у него будет предлог поубавить ее аппетиты. Она весьма смутно представляет себе размеры своих владений, значит, он, Ласло, сможет всегда пугать ее проданной землей и уменьшением доходов.

Граф так и заснул, делая подсчеты.

Сначала Иолан вызвала Берту, чтобы та причесала ее, но усталые руки девушки через несколько минут привели ее в раздражение. Графиня вырвала у нее из рук гребень, бросила его на пол и закричала, чтобы ей прислали Ибике. Берта ушла, благодаря бога, что наконец-то закончился этот день, и жалея Ибике, для которой день был, наверное, еще более трудным.

Тихо, на цыпочках, вошла Ибике. Привычно взяла она длинные пышные волосы барыни и принялась расчесывать их равномерными движениями, как это делала каждый вечер.

— Так, так! — приговаривала Иолан. — У меня болит голова, Ибике. Я так раздражена, что мне хочется кричать. Расчесывай сильнее, что это, у тебя тоже руки ослабели?

В зеркале, висевшем между двумя канделябрами, ей были видны полные слез глаза Ибике, ее печальное, изможденное лицо. Барыня вспылила:

— Надеюсь, ты не будешь реветь? Надеюсь, ты покончила с глупостями? Мрачные служанки мне не нужны. С меня хватает собственных неприятностей.

Ибике не плакала. Она видела перед собой, словно в зеркале, землю за мельницей, на которой никогда не будет стоять ее домик, видела высокие золотистые хлеба, колеблемые ветром, которые никогда не будет косить Ленци. Она видела Ленци, высокого и стройного, бледного-бледного, который при слабом свете фонарей отыскивает ее растерянным взглядом.

— Дай мне халат, Ибике! Мне холодно!

Пальцы Ибике судорожно вцепились в шелк халата.

— У тебя не очень чистые руки сегодня. Больше ко мне не являйся с такими руками. О господи, как у меня болит голова! Что ты так на меня уставилась? Помассируй мне ноги. Мне кажется, что у меня полнеют лодыжки. При всех неприятностях только этого мне не хватало. Не смотри на меня так, ты все равно никогда ничего не поймешь!

Перевод Ю. Кожевникова.

ПОСЛЕДНЯЯ ТАУБЕР