— Звали ее Катержина, — заметил пан Ешек. — А его творение, вдохновленное любовью, останется жить в веках…

Более пан Ешек ничего не добавил.

Король на ложе кивнул. Он знал историю, о которой упомянул пан Ешек. И все же ему было интересно послушать, как каноник поведет рассказ.

— Слово — факультету теологии, — произнес пан Ешек. — Повествование третье, хотя, не таюсь, повсюду и всегда пальма первенства принадлежит нам. Возраст, однако, в повседневной жизни пользуется уважением. Я среди вас самый молодой и красноречием перед риторами, которые говорили до меня, блеснуть не смогу. Но послушайте.

Они наполнили бокалы, и каноник Ешек начал свой рассказ.

Перевод А. Севастьяновой.

КАТЕРЖИНА

Рассказ о том, как святой отец Здик намерен был свою ученицу Катержину сделать праведницей и какие испытания выпали на долю магистра и его ученицы.

В деревню Буду над Бероункой новым священником маленького ветхого костела святого Пальмаца прибыл магистр Здик.

Лучший студент падуанского университета, он был внебрачным сыном кого-то из Люксембургов и дочери ключника, родом из моравского замка Босковице; манеры у него были благородные, а ум глубокий.

В год своей первой мессы под трухлявым куполом деревенского храма ему не исполнилось и двадцати двух лет, хотя выглядел он старше. Высокий и худой, изможденное лицо и глубоко запавшие черные глаза, выступающие скулы, низкий лоб, густые, по-монашески подстриженные волосы, небольшой рот и волевой подбородок, наконец, слабые и тонкие руки ребенка, — своим обликом магистр Здик напоминал тех святых, которых итальянская школа изображает коленопреклоненными и в истовой молитве перед, светловолосой мадонной и которые столь же набожны, сколь и влюбчивы. Знавшим Люксембургов он напоминал лицом не императора Карла и не его отца Яна, а скорее графа, а затем императора Генриха VII, который так любил итальянскую землю, что там нашел свою смерть.

Магистр Здик был из тех пастырей, на которых прихожане взирают со страхом и с почтением. Проповедник он был знаменитый. Его речи в пользу поста порождали в людях такой страх, что многие не могли заснуть по ночам, представляя себе ужасы, которые обрушатся на головы грешников, когда на страшном суде им будет произнесен приговор. На таких проповедях женщины теряли сознание, а дети ревели.

Наводили ужас не только слова священника, — сам звук его голоса был настолько необычен, что, завладевая слушателями, потрясал их, держал в напряжении и не отпускал, даже когда святой отец умолкал и отходил от алтаря. Начинал он проповедь всегда так тихо, что едва можно было различить слова. Но постепенно речь его набирала силу, словно вихрь, вздымающийся с равнины в горы; она перекатывалась высокими волнами, устремляясь ввысь, пока не достигала вершин, и громыхала уже где-то почти в поднебесье. Когда люди недоумевали, отчего, собственно, этот великий проповедник оказался в маленькой деревушке под Плешивцем, более мудрые из них указывали на скалу над деревней, где не по дням, а по часам росло чудо света, священный замок Карла, которому суждено стать жемчужиной этой земли.

Об этом знали все уже с родительского вторника года 1348, когда архиепископ пражский Арношт заложил первый камень замка, которому предстояло подняться в трехсот тридцати шагах вверх от реки, среди пяти холмов. Трудились здесь тысячи рук, державших молоты, заступы, долота, мотыги. Строитель Матиаш{231} с местными и чужеземными мастерами управлял работой. Внизу, в долине, в деревянных избах жили артели каменщиков и плотников; строили днем и вечерами при свете костров, словно именно это дело было самое спешное, словно создателю его не терпелось удивить страну невиданным чудом. Бывал здесь, и не раз, сам император, поднимался на верх скалы, пробирался среди куч глины и штабелей бревен, вступал в беседу со строителями и весело призывал их к усердию.