Читаем Избранное полностью

Около семи часов утра мы встали у причала в Сэмеше.

Но, в конце концов, все это — ничего не значащие мелочи. Сама швартовка оказалась сущим пустяком. Слабый, едва ощутимый северо-западный ветер. Я подошел к причалу так, что у меня осталось время перебраться вперед, отвязать парус, одержать чуть заметно приближающуюся бетонную стенку, не слишком сильно, чтобы все же суметь перепрыгнуть на причал со швартовом в руках и заложить его. При этом никто не проснулся.

Никто. Все спали. Не спал один я.

Я закрепил носовой швартов — все в порядке. Затем с кормы я отдал мой единственный, маленький запасной якорь, чтобы обеспечить положение яхты носом к причалу… Разумеется, я проделал бы все это при любых обстоятельствах, однако на этот раз я действовал не потому, что так полагалось действовать. На этот раз я проделывал все эти операции для того, чтобы когда проснутся все, и она тоже, когда ОНА проснется — чтобы она собственными глазами убедилась, как ловок и расторопен я даже в одиночку.

Я ошвартовал яхту и ждал. Я ждал с упорством одержимого. Женщина, даже имени которой я не знаю (замужняя, потому что, ища парус в предрассветных сумерках, я, кроме Клари, не увидел на яхте другой женщины, значит, второй спасенный нами — мужчина, со муж), эта женщина мне необходима.

Я пришвартовался и ждал, когда они проснутся. Если это правда и этому суждено сбыться, думал я, тогда она проснется первой. Если же нет…

Какие могут быть сомнения? Она проснулась первой. Странное создалось положение.

Я стоял на руле и дрожал от холода. Когда так мерзнешь, трудно помогать кому бы то ни было. Да я и не хотел помогать. Собственно говоря, у меня не было никаких желаний, я только упрямо ждал, когда она покажется в дверях каюты и выйдет ко мне, чтобы сказать ей… Дальше этого мое воображение не шло.

Во всяком случае, она вышла из каюты.

Я помнил все. Ночью я сказал ей о своей любви. Я поклялся ей в этом. Я ничего не забыл. Но мысль, что в семь часов утра при ярком солнечном свете мне навстречу выйдет та же закутанная в плед женщина, которая говорила со мной ночью, эта мысль, при всей своей логичности, казалась нереальной.

— Доброе утро, — сказал я.

Я придирчиво сравнивал, чем она, утренняя, отличается от той, ночной.

Она была такой же, а если и отличалась, это ничего не меняло.

— Доброе утро, — ответила она на приветствие.

— Мы стоим у причала.

— Очень жаль, что я проспала швартовку.

— Мне тоже.

— Вам это безразлично. А я на яхте впервые.

Мне казалось, это объяснило все. Впервые — значит… значит… я, собственно, потому и решился на это безнадежное предприятие, что чувствовал… словом, предчувствовал нашу встречу.

Я уселся на край кормы. Она была мокрая от волн и росы, но меня это не волновало: на мне не было сухой нитки. Я произнес:

— Вы помните, ночью я сказал, что люблю вас.

— Помню.

— Значит, помните.

— Помню.

Мы очень долго молчали. Так долго, что это становилось неприличным. Она вскользь заметила, что может проснуться муж, но я не слушал ее, я думал о том, что она необходима мне. Любой ценой.

Мы молчали. Над Сэмешской гаванью вставало лучезарное летнее утро. Солнце поднималось на ясном, без малейшего облачка небосводе и уже сияло: его лучи, утренние, чистые, идеальные для фотосъемки, добрались и до нас и уже начинали пригревать.

— Может быть, оттого, — спросила она, — что мы так странно встретились?

«Нет!» — хотелось мне сказать, но о чем могли мы говорить друг с другом? По крайней мере, я не мог выдавить ни слова. Я только глядел на нее.

— Я думаю, — сказал я после долгого молчания, когда уже давным-давно надо было ответить на ее вопрос, — я думаю, надо было бы пойти раздобыть чего-нибудь на завтрак.

Она огляделась кругом и рассмеялась. В самом деле, смешно: до берега надо добираться вплавь. Это было смешно еще и потому, что я промок до нитки, а она куталась в плед. В-третьих… в-третьих, даже не знаю почему, но смешно.

— Мы сможем добраться до берега, — сказал я, — Видите, в этом ящике и в этом нейлоновом мешке, — говоря это, я доставал его, — есть рубашка и шорты. Надевайте, а я пока поплыву за лодкой.

Больше я ничего не сказал, да и не мог бы. Я осторожно сошел в воду; прыгать не рискнул: застывшие, дрожавшие члены не слушались меня. На берегу, как всегда, стояли плоскодонки, ничего не стоило отвязать одну. Когда я вернулся, она уже оделась. Она залезла в лодку, мы пересекли полосу воды и высадились на берег.

— А вы так? — спросила она.

— По-другому все равно не получится…

Наши взгляды встретились, сейчас мы впервые рассмотрели друг друга. В неяркой полотняной рубашке с короткими рукавами, с голыми ногами, босая — она была на диво хороша. Она успела причесаться и закрутить волосы узлом на затылке. Я смотрел на нее.

— Это мужские шорты, — сказала она тихо и опустила глаза. — Как мило с вашей стороны, что вы дали мне все это.

— Другого у меня не было.

— Не скромничайте.

— Я не скромничаю. Только это у меня и было.

— Хорошо, — ответила она. — Пошли за покупками.