Читаем Избранное полностью

Произошло это как-то неуловимо и необъяснимо, за какие-то считанные месяцы. Ковач не мог бы сказать, когда это началось — вероятно, тогда, когда сократился его доход. Но когда именно он сократился, тоже сказать было трудно. Перед рождеством, помнилось, денег у них было еще достаточно, и на подарки хватило, и в сберкассе имелись какие-то сбережения, в январе он зарабатывал уже меньше, февраль оказался катастрофически плохим, не дал почти ничего, сбережения ушли на еду, к началу марта кончилось в доме топливо, которое было рассчитано на всю зиму, в апреле залезли в долги, а май день ото дня рисовал перед Ковачем будущее в тонах все более мрачных: не заработать ему много и в этом месяце. Много? Даже минимума не будет… Не хватит на простейшие домашние расходы. Изменить это было не в его силах, будто жил он под каким-то колпаком, в изоляции от всего мира, неспособный найти с этим миром точку сцепления и не помня, когда и как оказался под этим колпаком. Он не мог придумать ни одного способа раздобыть деньги, не попадалось в руки ни одного дела, которое сулило бы хоть какую-то прибыль. Лайош Ковач служил в адвокатской коллегии; постоянно ощущая нехватку денег, он никак не мог сосредоточиться на работе, из-за чего, в свою очередь, не мог заработать ни на одном деле, и понимал, что только чудо способно высвободить его из этого заколдованного круга.

То, что происходило с ним, имело и внешние признаки: Ковач перестал, например, регулярно бриться. Раньше ему казалось невозможным появиться в конторе с двухдневной щетиной, теперь же такое случалось часто. Он ходил в неглаженых брюках, у него отросли длинные ногти, они трескались, ломались, и тогда он мучительно обгрызал их; ботинки он днями не чистил, пиджак был весь в пятнах, рукава пальто залоснились, от постоянного нервного напряжения у него потели руки и ноги. Во время переговоров по какому-нибудь делу он пробовал иногда посмотреть на себя со стороны, глазами других, и мрачнел: как есть бродяга. «Может ли в самом деле производить приятное впечатление человек, обросший щетиной, обгрызающий ногти, у которого к тому же пахнет от ног, этакий близоруко моргающий очкарик, мятый, лохматый, обтрепанный, который никакие выкарабкается из весеннего насморка?» — думал он, колени его нервно подергивались.

Когда провидение явилось ему в образе лотерейного купона, Ковач сперва почувствовал безграничную благодарность к миру, но, выйдя на залитую солнцем улицу, он посмотрел по сторонам и вдруг загрустил.

Мне уже сорок, шевельнулась горькая мысль.

Сирота он сирота, и вовсе не видно по нему, что он стал миллионером. В первый момент миллион обещал все. Ковач подумал о том, о чем подумал бы каждый, окажись он на его месте: машина, элегантная одежда, женщины… Но при всем том, он — это он, с его семьюдесятью килограммами веса, с его сорока годами и небольшим круглым животиком; нет, надо мысленно заменить собственное «я» кем-то другим, чтобы вообразить себя за рулем, на Балатоне, в ресторане «Гранд-отеля», где своим восхитительным остроумием он пленяет восхитительную актрису, которая…

Нет, сейчас такое вообразить трудно.

Нужны недели, успокоил себя Ковач и вздохнул облегченно — так просто, всего лишь с помощью довода удалось заполучить отсрочку. Во-первых, надо приодеться. Во-вторых, отключиться по крайней мере на неделю… взять бюллетень, нервы-то ведь потрепаны, думал он… но с завтрашнего же дня начну ходить на пляж, а то я белый, как картофельный росток… нехватка солнечного света — это он слышал когда-то — может вызвать в организме дефицит витамина «Д», что приводит к весьма нежелательным последствиям… К тому же надо вставить зуб… зубы.

Ковач направился домой и тут осекся: почувствовал, что дома возникнет куча иных проблем, которые отметут на задний план и загорание, и бюллетень, и зубы…

Своей жене о миллионе он пока не говорил. Хотел сказать еще вчера, но сдержался: лучше помолчать покуда — еще ведь не точно. Но теперь-то уж точно. Сберкнижка у него в кармане, там же десять тысяч наличными: на подарки, на сюрпризы. И на кутежный денек.