Зина четко, громко оглашает письмо, Вера, закрыв лицо руками, чуть покачивается на стуле, тягостное смущение витает над опущенными головами молодых специалистов. Зина продолжает:

— В экспертизе убеждены, что написал его Витя Родов, как и подозревала Вера. Верочка, ты, может быть, скажешь, почему?

— Нет-нет.

— Понимаю — страшно неудобно. Витю и Егора мы спросим потом, а сейчас я предлагаю подумать…

— Да почему?!

— Пусть говорят!

— Может, и не писал Родов!

— Тише, товарищи, тише. Экспертизе мы тоже не имеем права не верить. Представляете, доказано, что писал Витя. Я слышала, он утверждает, что доказательство — ошибочно. Но представляете, экспертиза — строго научное разбирательство. Там не может быть ошибки.

Все растерянно переглядываются.

— Так почему бы нам не подумать, как это произошло. Вере тяжело говорить, мы же слышали, какая грязь в письме? Но мы-то тоже знаем Витю. И если экспертиза не ошиблась, а я думаю именно так, то почему мы не попробуем разобраться: как же это могло случиться? Понимаете? Автор анонимки — ваш товарищ. Почему? Почему так никто не подумает?

Ларочка поднимается с разведенными руками:

— Зиночка, миленькая. Витя — прекрасный человек, я не верю, что он написал это. Что ты, Зиночка! Это недоразумение, Верочка погорячилась. А экспертиза? Ну, кто не ошибается.

Следом бубнит Куприянов:

— Он помогал… Делился… Никогда не замечал плохого…

Вскакивает Дима:

— Зина, по-моему, ты затеяла постыдную вещь.

— Дима, не увлекайся, — строго говорит Зина.

— Да ну тебя! Бог с ней, с экспертизой. Пусть она тысячу раз права, но не могу я во что бы то ни стало выискивать недостатки в угоду твоей экспертизе. Не могу. Ребята они все хорошие, и больше я про них ничего не знаю. Понимаешь, нельзя доказать того, чего не знаешь, Зиночка.

— Вот здесь сидит наш руководитель, — Дима показывает на Михаила Семеновича, — можно и его, если на то пошло, Зина, спросить, а почему вы рекомендовали Родова в партию? Как же вы не разобрались в человеке?

Тамм резко перебивает:

— Во-первых, Дима, не надо думать за меня, даже если вы очень умный. Во-вторых, рекомендацию я взял обратно — знаю я или не знаю, но бдительность я проявить должен. Я вижу, вам хочется спросить, что это за рынок: дал, взял, а я вам, Дима, прямо скажу: это не рынок и не перестраховка, а чувство ответственности, которого, к сожалению, я не вижу в молодых людях. И еще два слова. Почему я должен плохо думать о вас, а не хорошо? Почему я должен думать, что вы сидите и сочиняете гадкие письма, а не читаете умные книжки? Я хочу хорошо думать о вас, молодые люди, и все отцы так хотят думать и думают, уверяю вас. Так что же мешает вам быть хорошими? Витя, вы можете ответить?

Витя встает, поворачивается к ребятам:

— Может быть, экспертиза никогда не ошибается. Правильно. Но клянусь, у меня нет других слов и доказательств, в этот раз произошла ужасная ошибка. Я не писал письма, поверьте. Прошу вас.

Облегченный вздох согревает комнату. Слава богу, не надо подозревать, мучиться, все ясно — конечно, не мог он написать.

Подброшенный этим вздохом, Егор стискивает спинку стула и долго, с ужасом смотрит на Витю. Тот выдерживает взгляд и повторяет:

— Поверьте, прошу вас.

Егор срывается и бежит в коридор. Настороженное, нервное недоумение — все поняли: что-то случится.

У Вити выступают крупные капли на лбу, взбухают вены на сжатых кистях. Слышно, как Егор бежит, топает по лестнице, вот уже гул тише — он на первом этаже, сейчас будет в комнате.

И Витя кричит, зажмурившись:

— Егор, Его-о-ор! Не надо, не на-н-а-до! Это я, я, написал! Я все расскажу, Его-о-ор!

Но поздно, поздно: дребезжат стекла, чуть пылит белая стена — грохочет картечный дуплет.

* * *

Егора похоронили рядом с могилой архитектора Юры Дятлова, под высокой, сильной рябиной. Здесь иногда бывает Тамм, бывает Дима Усов, бровастый, плотный парень, а тощий техник Куприянов приходит вместе с женой Ларочкой, пышной, румяной женщиной.

Где-то в начале мая — только-только возникает трава — они обязательно все встречаются здесь. В этот день по всей России поминают ушедших родителей и близких своих.

1966 г.

ЗАБЫТЫЙ СОН

1

Утром в день свадьбы Трофим Пермяков с завидной точностью поспешил на службу, хотя никто бы не укорил его за предусмотренный законом отгул. В обед отсиделся в конторе, мучаясь жениховским своим положением: любого встречного приглашай к столу да еще улыбку из себя тяни — изображай душевное довольство. В предсвадебной суете он видел досадный сбой всего прежнего хода жизни, такого обстоятельного и размеренно плавного.

Конторские знали нрав Трофима и не приставали с веселыми расспросами о свадьбе, не связывались — пошлет куда подальше, а потом драться, что ли, с ним.

Но с Дальнего озера пришел за ондатровыми капканами Иван Фарков и, дорвавшись до райцентровских запасов водки, с утра колобродил в конторе — в полный голос ругал директора промхоза, главбуха, приемщика пушнины, но вдруг, без перехода, сменил гнев на милость, всех зауважал, занежничал и, конечно же, сунулся к Трофиму: