Читаем Избранное полностью

«Значит, еду домой. Я знал, что когда-нибудь мне придется вернуться. Но не так мне представлялось мое возвращение. Я думал, что вернусь в блеске славы, богатства, могущества, прощу им обиды и всех щедро одарю. От них мне ничего не надо, им же я дам все. И вот что вышло на деле! Бедные! Они сейчас плачут и, по всей вероятности, не надеются, что я приеду. Несчастный мой брат, бедный мой отец! Нет, самого худшего не случится. Они тяжело больны и, когда увидят, что я их по-прежнему люблю, сразу начнут выздоравливать. Только бы застать их живыми! А если самое худшее? Надо держаться. Посмотрю, в каком состоянии остались дети. Устрою, как смогу, их дела, возьму на себя долги, девочек обеспечу, а снохе надо назначить содержание. Большего от меня нельзя требовать. Конечно, чтоб все это осуществить, мне придется вернуться в Берлин, приналечь на работу и жениться на богатой наследнице. В конце концов, это мой долг, не родственный, а чисто человеческий. Первая задача — несмотря ни на что сохранить хладнокровие, не поддаться горю и общей сумятице, какая обычно царит в доме, теряющем кормильцев. Однако не стоит заранее строить планы. Сначала надо во всем разобраться», — говорил себе Милош, но этот трезвый монолог не мог заглушить в нем огромной тоски. Душа его не принимала этих хладнокровных рассуждений. Всем своим существом он чувствовал, что материальная сторона не суть главное, что его гложет тоска, черная тоска по близким, которых он, может быть, больше никогда не увидит. И пока вагоны, ударяясь друг о друга, точно связанные за хвосты звери, которые силятся разорвать путы, визгливо бормотали в ночи мрачную и монотонную песню непрерывного движения, боли и отчаяния, он воскрешал в памяти время, проведенное с братом и отцом, представлял их лица, какими они были много лет тому назад, и слышал в стуке колес их голоса и смех. И в нем росло неодолимое желание увидеть их как можно скорее, утешить, помочь, забыв про все столкновения и семейные неурядицы. Он чувствовал, как в горле у него встает ком и нежность, грустная и мягкая, похожая на давно забытое приятное томление, увлажняет ресницы. Милош провел рукой по глазам, вздохнул и вышел в коридор. Тут он прислонился головой к холодному стеклу и тихо-тихо зарыдал. То ли о брате и отце, то ли из-за чего-то другого, невозвратно потерянного, то ли из-за возвращенной любви? Он и сам не знал. А когда вдруг задрожал от холода, понял, что у него просто сдали нервы.

Он ходил взад-вперед по коридору, нетерпеливо вздрагивая при каждой остановке.

Снаружи был мрак, и только искры порхали в воздухе, кружились и гасли, как светлячки. Временами засветится будка, перед которой неподвижно, словно статуя, стоит человек, держа в руке жезл, похожий на круглую плоскую лопату. Может быть, у этого человека, в его крохотной законопаченной лачуге, умирает ребенок? Много горя на свете, много.

Милош протер занавеской окно и стал смотреться в него, как в зеркало. Точно так же рассматривал он свое лицо в окошке вагона, когда еще студентом возвращался домой после каникул. Как оно изменилось с тех пор, как потемнело и возмужало! Многое пережил он за эти годы: и борьбу за существование, и любовные утехи, и успех, и все это в стороне от своих близких, которые сейчас умирают. Что же тогда значит быть братом и сыном, если то, что составляет твою жизнь, полностью оторвано от их радостей и горестей?

Милош уже стучал зубами от холода, тяжелая голова клонилась книзу. В полном изнеможении вернулся он в купе, лег и сразу заснул.

В таком же смятении чувств ехал он и весь следующий день, рассеянно глядя то в окно, то на пассажиров, которые менялись на каждой остановке, входили, выходили, отдавали какие-то приказания.

Когда поезд подъезжал к Раванграду, он собрался совершенно спокойно, без малейшей нервозности, хотя на душе у него было неспокойно. Потом прильнул к окну, стараясь увидеть знакомые башни, и с удовольствием смотрел на зеленя, колыхавшиеся на вечернем ветру. «Что это за новая церковь? А вон и наша! — Сердце его забилось. — Может быть, здесь сегодня отпевали кого-нибудь из моих. Целая улица новых домов. Вот и кладбище. Есть ли там наша могила? Все они лягут здесь. А где я — одному богу известно. Будут ли меня встречать?»

Едва поезд остановился, он первый выпрыгнул на перрон, осмотрелся и громко крикнул носильщика, и вдруг заметил в сумраке плохих керосиновых ламп женщину в трауре. Она пугливо озиралась по сторонам, но, увидев его, встрепенулась, вскрикнула, полетела к нему навстречу и судорожно обняла его. И пока Милош держал ее в объятиях, глаза его застлали слезы.

— Милош, Милош, наш Милан умер! Сегодня похоронили. Ты не мог успеть, но я знала, что ты приедешь. Отец не верил, не пускал меня, но я знала и хотела сама тебя встретить, — то кричала, то шептала сквозь слезы молодая женщина.

Милош быстро взял себя в руки, послал за вещами и медленно повел сноху, которая бессильно опиралась о его руку.

— Пойдем, Мелания, пойдем потихоньку! О боже, как это вдруг на нас обрушилось такое?