Читаем Избранное полностью

И мы начали. Работами руководил Кеслер, веривший в меня, вопреки доводам собственного разума. Он понимал, что на карту поставлено принципиально новое решение, что это экзамен на зрелость моего бетона, и хотел участвовать в его триумфе. Однако я пережил с ним немало тяжелого. То и дело он посылал телеграммы, полные сомнений и тревожных предчувствий. Когда поставили опорные столбы и соединили их, рабочие и крестьяне из окрестных деревень оставили строительство. Они ни за что не соглашались работать в самом русле и на сводах. «Рухнет! Рухнет!» — слышалось со всех сторон. С большим трудом удалось мне ободрить Кеслера, а он с трудом уговорил рабочих снова взяться за работу. И вдруг я получаю от него отчаянный призыв: «Немедленно приезжайте, трещит!» Я был на грани самоубийства. Но где-то в глубине души жило сознание: я тут ни при чем, виноваты строители. Придумал какой-то предлог и поехал. От станции я шел один, сторонясь людей, высоко подняв воротник какого-то лапсердака, который надел на себя, чтоб не быть узнанным. У меня дух перехватило, когда я, подходя к стройке, увидел тысячу рабочих, работавших над осуществлением моего грандиозного замысла: чудовищная сороконожка, подобная огромной доисторической амфибии, уже выгнула свой гребень.

Кеслер, бледный, как полотно, бросился мне навстречу.

«Идите за мной», — шепнул он, запинаясь от волнения. «Подождите. Где трещит? Внизу, у основания?» — процедил я тоже шепотом. «Да». — «Это оттого, что, когда вы отливаете свод, не поддерживаете столбы с противоположной стороны. И тяжесть готового свода давит туда, где свод еще не готов и где, следовательно, нет равного противодействия».

Глаза Кеслера сверкнули.

«Третью пару столбов я засыпал внизу. Осторожно, на нас смотрят! Видите?» — «Вижу, — ответил я сквозь зубы, равнодушно попыхивая сигаретой и делая вид, что осматриваю окрестности. — Стало быть, внизу, как я и предполагал. — Я облегченно вздохнул. — Так, а теперь делайте так, как я сказал».

Кеслер горячо пожал мне руку.

…Сегодня, как вы уже, наверное, знаете, река пущена в мой акведук. Туда поехал Хофрат Пенц, Кеслер тоже там. Брезлмайер не решился, а я не захотел. Было бы куда театральнее в случае неудачи броситься под рушащиеся своды, но я бы и здесь нашел способ покончить с собой. А делить поздравления с господином Пенцем я не намерен. Сегодня я провел самую страшную ночь. И чуть не помешался после первой телеграммы Кеслера. Судя по ней, все должно было кончиться катастрофой. Меня это как громом поразило, но я, к счастью, сразу заметил нелогичность и понял, что в текст вкралась опечатка. Так оно и оказалось.

Я победил. На следующей неделе поеду посмотреть на свое творение.

«Я тоже поеду с тобой», — чуть было не крикнула Вильма, ей так хотелось присутствовать при встрече творца со своим созданием, но она тут же вспомнила, что он, вероятно, забыл бы о ней, бросил в тени одного из двухсот своих тонких столбов.

— Что привело тебя сюда? Разве не легче было бы выдвинуться там, где тебя знают и любят? Кто тебя здесь любит? Одна я. Да и мне, по правде сказать, страшно тебя любить.

— Честолюбие привело, а любовь, если хочешь, прогнала. На моей родине любовь не терпит тщеславия. Они в постоянном конфликте. И тут надо выбирать, иначе пропадешь. Я выбрал тщеславие и славу, отказавшись от тепла семейного очага и народной любви. У вас здесь можно одновременно принадлежать и жене, и отцу, и брату, и сестре, и городу, и уезду, и государству, и народу, и всему человечеству. У нас нет. Или — или. Наша среда эгоистична и ревнива. Она хочет безраздельно владеть человеком. На моей равнине нельзя подняться настолько, чтоб видеть поверх ее низких крыш, земля под тобой немедленно превратится в топь и засосет по самую грудь. Она вкладывает тебе в руки свой микрометр, которым можно измерять только наши початки, она дает тебе кусок слезливого дерева с одной или в лучшем случае с двумя струнами, на котором можно выводить одной ей понятные мелодии, без модуляций, она вкладывает в твои уста язык, на котором только в нашем мрачном захолустье можно называть ощутимые вещи. Ее любовь страшна, и если она тобой овладеет, ты уже ничего больше не сможешь любить, кроме того, что принадлежит ей, и ничего другого не сможешь создать, кроме того, что она любит и понимает, что требуется ей одной и никому больше на всем белом свете. Моя земля не терпит гениальности, ибо гений принадлежит всем, а она справедливая мать, — в этом ее волшебная сила, — она всех своих детей любят одинаково и не хочет, чтоб чей-то голос выделялся из общего хора. Моя земля живет своей жизнью, до остального мира ей нет никакого дела. У нее своя история и свои цели, которым она подчиняет все и вся. На тайный жертвенник приносит она денно и нощно сердца и умы своих лучших сыновей. Почему? Чтоб сохранить примитивное целомудрие своей пламенной любви ко всем своим маленьким и ничтожным детям, которые, однако, все вместе составляют несомненную величину.