Читаем Избранное полностью

Мне необходимо было туда возвратиться. Вечером я сел в машину и поехал прямо к товарищу В. Очень неприятный разговор.

Я: Меня интересует один интернированный.

Он: Интернированный?! Ого-го-го. Это интересно.

Я (лгу): Он мой земляк, то есть шапочное знакомство. Но мне хотелось бы с ним поговорить.

Он: Как его фамилия?

Я назвал фамилию.

Он: Ого-го-го, это любопытно. Земляк?

Ясно, он понял, что я лгу. Но помог мне. «Только ради вас», — добавил он при этом. Пригласил начальника лагеря. Совещание. Я жду за дверью. Мучительно неприятно. Наконец начальник отвел меня в лагерь. Я вынужден был долго сидеть в его канцелярии. Привели Эдо. Он остановился у двери. Я не знал, можно ли, нужно ли, могу ли я попросить караульного оставить нас наедине. Он ушел сам — очевидно, получил такой приказ.

Лицо Эдо мало напоминает прежнее. Есть в нем нечто неодолимо чужое. Это опухшее лицо раздраженного человека, в нем что-то затаено, словно он скрывает что-то.

Разговор с Эдо.

Я: Эдо, Эдо! Как довелось встретиться!

Он: А ты что думал?

Я: Я думал… ну ты же знаешь, что я мог думать. О тебе — всегда одно, только хорошее, самое лучшее.

Он: Брось. У тебя есть сигареты? Сыпь. Все, поживее.

Я: Эдо, я не могу этого понять. Что случилось? Как могло такое произойти?

Он: Помолчи. Закури сигарету.

Судорожно, жадно затягивается. По привычке держит сигарету в ладони, а рукой разгоняет дым. Как мне все это знакомо!

Я: Не могу поверить, что ты — враг. Враг партии. Мой враг.

Он (насмешливо): Благодарю.

Он мне не доверяет, я это чувствую. Он переводит взгляд с предмета на предмет, ни на чем не останавливаясь. И не смотрит мне в глаза. Это уже не старший мой брат. Это уже не мой Эдо, а нечто измененное до неузнаваемости — некая неизвестная мне химическая реакция. Но я упрямо пытаюсь разгадать ее природу и говорю:

— Я обязан тебе всем, чем я стал. — Я хочу, чтобы он вспомнил. И обещаю: — Я буду воевать за тебя, Эдо.

И тут как будто что-то искривило его широкий рот, его нижнюю толстую губу. Он скользнул по мне взглядом. И я увидел его глаза. В них был страх. Он прошептал:

— Оставь это, Малыш. — «Малыш» — так меня звали в лагере. Я чуть не расплакался.

Я сказал:

— Нет, не могу, не оставлю, это ошибка. Роковая ошибка.

Он отвернулся и долго молчал. И в наступившей тишине я почти явственно услышал, как его душа хоронится от меня. Он бросил окурок на пол и затоптал его большим сапогом.

— Никакой ошибки. Старый агент.

— Какая чушь! — не удержался я. — Неужели кто-нибудь этому поверит?

— Испанский интербригадовец. Пересыльный лагерь во Франции. И так далее. Все понятно. Никакой ошибки. Близок к троцкистам. Вражеская разведка. О других обвинениях не знаю.

Он стоял навытяжку, как на допросе или декламируя что-то. Я знаю эту позицию. Это — защитная позиция узников, самооборона от любого, кто бы ни пришел из «другого мира», оттуда, не от них. Это некая разновидность мнемотехники, и слова — уже не слова, а какие-то заклинания. В этом случае ничего поделать нельзя. Эта стена несокрушима.

Я знал, что разговор окончен. И именно в ту минуту совершенно отчетливо понял, что Эдо невиновен. Эдо невиновен, так же как невиновен я.

— И все-таки я попытаюсь, — настаивал я.

Он молча повернулся к дверям — оттуда доносился шорох. Нужно было срочно закруглять разговор.

— Может быть, нужно передать что?

— Некому. Там у меня никого нет. — Послышались шаги караульного, и Эдо зашептал быстро-быстро: — Принеси сигарет. Много сигарет. Если еще придешь сюда.

— Хорошо, — ответил я.

На этом все кончилось.

21 июня

Письмо от Элы. Известие ошеломляющее. Она была у врача, она ждет ребенка. Конечно, ничего сверхъестественного в этом нет, наоборот, этого следовало ожидать. Эла пишет об этом весьма хладнокровно.

Ничего сверхъестественного не произошло. Пройдет несколько недель, и мы поженимся. Наверно, даже раньше намеченного когда-то срока. Хорошо бы мне побывать в Братиславе. Не только из-за Элы, но и по делам. По делам Эдо, например. Да, я непрестанно думаю о нем, о его протянутой руке с вытатуированным номером, о его поникших плечах. Такие дела не терпят отлагательств — это не плащ и не шляпа. Я думаю об Эдо, даже когда в голове тысячи забот, даже когда я захвачен головокружительным темпом работы, — он рядом. Я не вижу его, но ощущаю постоянно. Я помню о нем, помню, помню. Нет, я все-таки не могу поверить… Никогда не поверю. Как это могло случиться? Он всю свою жизнь отдал революции. Я знаю его глаза и его тайные, невысказанные мысли. Ведь если человека коснулась смерть, он не способен лгать.