Читаем Избранное полностью

— Верно, — быстро перебил он меня. — Я ни черта не смыслю в теории. Должно быть, каких-то извилин в мозгу не хватает — ничего не поделаешь. Я в теории ни черта не смыслю. Поверите ли, — сказал он, снова по-мальчишески весело рассмеявшись, — мне даже во сне это снится. Иной раз сплю как убитый, и вдруг приснится… эмпириокритицизм! Вроде кошмара — куда-то проваливаешься, — просыпаешься в холодном поту и, ей-богу, счастлив, что все кончилось. Вот какое у меня неправильное отношение к теории.

Он смеялся — видимо, непонимание теории отнюдь не мешало ему наслаждаться жизнью, и, возможно, он этим даже немного гордился.

Мне показалось, что он повеселел, позабыв на минуту о своей работе, но парень вдруг опять вскочил и приложил руку рупором ко рту.

— Козма-а-а-а, эге-гей!

И в самом деле, откуда-то из-за поворота, очень издалека, донесся еле слышный ответ. Голос звучал совсем слабо.

— Уже близко, — сказал рыжеволосый, с облегчением вздыхая.

— А вы примирились бы, — сказал я.

— С чем?

— Да с тем, что сегодня вам не придется работать. Скоро начнет смеркаться. К ночи домой не попадете.

— Ничего. Ночью наверстаю. Знаете, какая у меня работа? Подготовить информацию для бюро. Это можно сделать и ночью. Лишь бы он поскорей подошел и мы смогли уехать. Это черт знает что — сидеть и смотреть на воду. К черту! Вам не скучно?

— Нет, — ответил я не совсем искренне. — Надо уметь отдыхать.

— И вы туда же! — воскликнул рыжий и всплеснул руками. — Мало мне товарища Козмы! И он все твердит, что нужно уметь отдыхать. Кто не умеет отдыхать, тот не умеет по-настоящему работать. А я считаю, что это отговорка. Я уже вам говорил, излишнее внимание к самому себе — это обыкновенный эгоизм, только в красивой целлофановой упаковке.

Я усмехнулся.

— Извините, — сказал он, — к вам это не относится. У вас другая, особая работа. Может, вам безделье даже и необходимо. Может, вам и поскучать нужно!.. Нет? — Он лукаво подмигнул мне. — А что такое скука? Я никогда еще не скучал. Иногда я бываю нетерпелив, если ждать приходится. Но скучать никогда не скучаю, просто времени нет. Скуку буржуи выдумали… Только нас этим не запугаешь.

— Пожалуй, вы правы, — ответил я. — Скука — занятие пресыщенных людей.

— А мы голодные! Мы не насытились и долго еще будем насыщаться, будем все поглощать. Нам всегда будет мало, всегда мы будем желать большего и большего и никогда не пресытимся…

— Надеюсь.

— Как это… надеюсь? Так и будет. Я не представляю себе скучающего коммуниста. Смешно даже подумать. Правда?

— Конечно, смешно, — сказал я.

Глядя на него, на его глаза с блестящей светло-голубой радужной оболочкой, горящие нетерпением, на его сверкающие белизной влажные зубы, я еще более уверился, что смешно и невозможно представить себе скучающего коммуниста.

Он вздохнул.

— На свете столько работы. Как может кто-нибудь скучать?

— А товарищ Козма? — кольнул я его. — Он не скучает?

Мой собеседник задумался.

— Нет. Было бы несправедливо сказать так о нем. Он просто оригинальный человек, философ. Много думает, рассуждает о многом — и иной раз очень интересно. Нет, он не скучает, такой уж у него характер — вдумчивый, что ли. Знаете, — добавил он, доверительно наклоняясь ко мне, — в общем-то я его люблю.

Я кивнул.

— Как это получается? Он ничуть на меня не похож, но во всем нашем районе у меня нет никого ближе. А ведь он совсем другой, мы ни в чем с ним не сходимся.

— Именно поэтому.

— Вы хотите сказать, что противоположности сходятся? А это не банально? Я представлял себе дружбу как созвучие, общий путь, общее дыхание, как-то так.

— Гармонию, что ли?

— Что-то в этом духе.

— Не очень складно. Симпатия требует затраты сил. Иначе она вянет, как неполитый цветок. Дружба, любовь — все это борьба, противоречия; голубиное воркование — поза, притворство или, в лучшем случае, скука, о которой мы говорили…

— И в самом деле! Поскольку речь идет о любви…

Он не договорил, вдруг покраснев, как могут краснеть лишь рыжеволосые люди, — буквально до кончиков ушей.

— Поскольку речь идет о любви?..

Он покосился на меня — не смеюсь ли я над ним.

— Именно так.

Я не стал расспрашивать его, боясь оскорбить целомудрие этого еще молодого и не искушенного в жизни человека. Мы замолчали, мой рыжеволосый собеседник смотрел куда-то в сторону. Вдруг он встал.

— Ну, наконец-то!

Из-за поворота вышел прокурор Козма. Он бесшумно и осторожно пробирался через густую еловую поросль, с величайшим терпением отводя веточки от лица, и медленно, буквально по сантиметру, перемещал свое грузное тело.

— Козма! Эй!

Тот повернул голову, и даже издали было видно, что он нахмурился. Приложив палец к губам, отчего он показался еще более угрюмым, Козма сделал несколько шагов. Наконец он вышел из поросли на полянку и все так же осторожно, очевидно даже затаив дыхание, наклонился над водой и забросил удочку.

— Черт знает что! — сердито сказал рыжий. — Рыбки!

— Вы что-нибудь понимаете в этом? — спросил я, невольно понизив голос.