Читаем Избранное полностью

Он закашлялся, словно поперхнулся дымом. Шеф протянул ему бутылку с водкой.

— Промочи горло! И рассказывай! Все! Точно! Какие ценности?

Скрюченный выпил и снова закашлялся.

— Все больше золото. Золотые монеты. — Он смотрел на меня прищуренными глазами, и лицо его в неровном свете костра приняло дьявольское, плутовское выражение. — Понимаете, я коллекционировал… ну, словом, собирал долгие годы…

— Коллекционировал! — фыркнул шеф. — Хо-хо, точно! Известный нумизмат. Коллекционер! Золото! Вот он каков, наш знаменитый капиталист! Подавай ему непременно золото! Коллекционер! Иначе ему богатство не в богатство!

— Так оно и есть, что верно, то верно, в золото я верил больше всего. Устойчивая ценность, прочная, надежная. Я, знаете, человек маленький, нажил все собственным горбом и собственными силами. С малых лет передышки не знал, ничего мне даром не давалось. Работал, как вол, ночей не спал.

— Хо-хо, пролетарий!

— Нет, не пролетарий, этого не скажу. Не стану отрицать, я получил кое-что в наследство — лавчонку мясную, да что в ней толку? Так, пустяки. А конкуренция какая! Но я не сдался, работал себе и работал, целые месяцы, целые годы надрывался. Один, вот этими руками… — Он разгорячился, должно быть решив, что нашел в моем лице благожелательного слушателя, сочувствующую душу. Но шеф его прервал:

— Этими руками! Шесть миллионов.

Скрюченный вздохнул.

— Однако это так, шеф! Крона к кроне тянется, денежки к денежкам, капиталец к капитальцу. Большой капиталец — он больше деньжат к себе притягивает. Вроде как магнит.

— Сам собой! Это точно! Я не я и лошадь не моя! Во всем денежки виноваты! А эксплуатировал кто?

— Отрекаться не стану, потом стал эксплуататором. Иначе при капитализме не просуществуешь, как же можно иначе? Приходится плыть по течению. Как же иначе? А насчет золота я вот что хотел сказать: человек я маленький, во всяких там акциях не разбирался, золото, по мне, надежнее всего. Да и времена пошли со всячинкой — бурные, военные, в такие времена, известное дело, всего надежнее золото, потому что война все смести может, а золота, если его хорошо припрятать, ничто не коснется… — Он вдруг замолк, поправил топориком дрова в костре. — Нужно бы сошки вбить, шеф…

И, не ожидая ответа, он встал и отошел от огня. Совсем стемнело. Луна еще не взошла. Мери сидела, удобно протянув ноги к костру. Глаза ее были закрыты, лицо казалось по-детски усталым и сонным. Угрюмый шеф пил водку уже прямо из бутылки.

— Самое скверное, что я никак не могу опьянеть. Что это значит? Не могу, и все тут. Точно.

Он снова выпил и стал еще угрюмее.

— Разум не позволяет и баста. С чего бы это?

В его голосе теперь слышалось то же, что читалось во взгляде, — страх. Он провел рукой по лбу, выпрямился, отгоняя страх.

— Эй, Маска! — крикнул он. — Где ты пропал?

Из темноты вынырнул скрюченный, шаркая ногами.

— Вот, — сказал он, показывая колья с развилкой на конце. — За сошками ходил.

Скрюченный вбил по краям костра принесенные колышки, снова куда-то исчез и вскоре вернулся с вертелом, пристроил его над костром и начал вращать. Шеф поднес к губам скрюченного бутылку и дал отхлебнуть.

— А теперь рассказывай, — сказал шеф. — Как было дело?

— С чем, шеф?

— С этим мешком! Ну, раз, два, три!

— Был такой специальный мешок, — ухмыльнулся скрюченный. — Снаружи — обыкновенный рюкзак, изнутри — выстеганный мягким утиным пухом. В этом-то пухе и было запрятано мое золото. А в самом мешке лежало одно лишь барахло — костюм, белье, сигареты, мыло — словом, все, что может понадобиться в дороге. Ведь с этим мешком я отправился в Швецию.

— От русских сбежал! — весело пояснил шеф.

— Истинная правда, побоялся я новых времен, не стану таить, страх на меня напал; взял я мешок, ведь меня потом допрашивали, и я начистоту признался, что бежал, опасался за свое имущество. Взял я мешок, и мы, двое или трое, самые состоятельные, сговорились, если нам плохо придется, уехать в Швецию — там у нас связи были. А потом видно будет. Жалко было капиталов-то, мы их собственными руками…

— Цыц! — прикрикнул шеф.

— Значит, жалко нам было капиталов. Закинул я мешок за плечи, а он тяжеленный, я под ним в три погибели согнулся, люди меня даже жалели, у меня и без того был жалкий вид: надел я на себя что похуже — из притворства, сами понимаете. Попадались добросердечные люди, предлагали помочь, но я мешок из рук не выпускал, хе-хе-хе. Понятно, из-за чего я с ним маялся. Но вся наша затея лопнула, слишком уж долго мы развлекались и в Братиславе, и в Праге.

— Хо-хо-хо, — от души рассмеялся шеф. — Точно! Словацкая болезнь! Развлекались! Пьянствовали, деньгами швыряли! Вдали от семейства! Хо-хо, в служебной командировке! Словаки!