Читаем Избранное полностью

У нас свободный мир! Никто не может заставить меня работать; я никому не подвластен! Я работаю, когда хочу, и делаю, что хочу. Я свободная птица, но всякому вольно подстрелить меня, ощипать и положить в горшок. Свободным я мог бы считать себя, если б у меня не было желудка, требующего еды и питья; если бы я не нуждался в жилье, а работал бы для удовлетворения других более возвышенных потребностей. О, тогда бы я совсем по-иному расценивал свой труд! А теперь?

Я хочу получать побольше, хозяин хочет давать поменьше. Мы с ним оба свободны, но он может найти другого на мое место, я же этого не могу.

Сегодня я брошу работу, а завтра меня схватят за шиворот и выбросят из квартиры; послезавтра мне уже будет сводить живот от голода. Пройдет еще день, и я буду горящими глазами смотреть издали на хлеб у торговки на лотке и не смогу заставить себя уйти; хлеб — магнит, и я не в силах оторваться от него.

Сам я еще такого не испытал, но глаза, которые так смотрят на хлеб, мне однажды довелось увидеть… Глаза голодного волка…

Но об этом в другой раз. Поздно, и голова у меня трещит.

Четвертое письмо

Большое спасибо за слова утешения, вернее, за желание утешить меня; разве ты виноват, что даже в голове беднейшего сапожника мир отражается в гораздо лучшем виде, чем он есть на самом деле?

Твои мысли сапожника в переводе на мой язык, язык ткача, читаются так: хорошие и плохие времена сменяют друг друга, как лето и зима; если теперь работы мало, а свободных рук излишек, то скоро, когда запас товаров будет распродан, станет наоборот: работы в преизбытке, а ткачей мало. И тогда наступит рай на земле. Нас, ткачей, начнут днем с огнем искать, а отыскав у будут молить: «Вытряхните наши карманы, только работайте! Луну с неба вам добудем, только берите в руки челнок!» За звезду ткач будет получать невесть сколько, ткач в золоте будет ходить…

И только я вымолвлю слово, ты примчишься с душой моей Мирьям на бричке или же верхом, и сыграем свадьбу в добрый час…

Эх ты, старый дурень! Ну и раздул же ты мыльный пузырь! Расскажу тебе историю, от людей слышал: когда-то злой колдун ополчился против жителей одного местечка и стал строить им козни. Но так как они отличались благочестием и местечко было полно святынь, колдун там не очень преуспевал. Пораздумав, он обернулся коробейником и начал скупать все священное. Платил он щедро, чистым золотом! За связку цицес — золотой, за псалтырь, за амулет — золотой, только давай, вот до чего дошло! По слухам, этот товар коробейник переправлял в Америку — нашел место для святынь…

Народ поверил и стал выносить из домов все священное. Вначале соблазнились самые бедные — водоносы и носильщики, за ними — мастеровые, а вслед за мастеровыми — уважаемые хозяева. Польстились на золото служки, канторы, дайены[55], резники… Никто не устоял… Даже раввин и тот оголил свой дом; за деньги можно будет потом другие святыни купить.

Когда в местечке не стало святынь, колдун получил власть над людьми и начал изводить их всякими злыми недугами…

А помощи ждать неоткуда: ни амулета на косяке двери или в окне, ни священной книги на полке!

И заговора от дурного глаза не найти, и главы из талмуда не прочитать, и молитвы не произнести…

А когда жители местечка надумали заново обзавестись божественными книгами и открыли сундуки, то, страшно вымолвить, нашли там черепки вместо золота.

Так случилось и с нашими ткачами.

Было это несколько лет назад, еще до моего приезда сюда. Для ткачей вдруг наступила золотая пора: стало не хватать ткачей.

И вот: ткачей сюда, ткачей! Чем больше рабочих рук, тем лучше!

Фабрикант-колдун золотом платил, ткачи были в почете. Так продолжалось целый год. А когда этот год прошел, он оставил за собой черепки, горе да болезни!

У наших людей не хватило ума воспользоваться обстоятельствами и поднять цены на свой труд. Сообща они, может быть, догадались бы это сделать, но тут каждый только о том и думал, как бы не упустить работу и не потерять заработок. Ткачи набросились на работу, как на горячий пирог. Друг у друга из рук вырывали, дрались за более выгодный заказ. Силой брали, со слезами и проклятиями. Фабриканту только оставалось потирать от радости руки и, щуря свои сальные глазки, смотреть, как народ надрывается на работе, — уже не пятнадцать — шестнадцать, а двадцать с лишним часов в сутки проводили ткачи за станком. Больные оставили постели, немощные богатырями стали. Все соки из себя выжали, из последних сил выбились, зато заработали. Ничего, за деньги можно обновить силы. И ткачи, недоедая, недосыпая, работали все быстрей.

Товару образовались излишки, а силы у ткачей иссякли, многие чуть дух не испустили…

А стоит рабочему заболеть, денег как не бывало… Работы ему не найти, и нужда следует за ним по пятам.