Читаем Избранное полностью

Вы-то, может быть, и не знаете, что под ней, но я, слава богу, хорошо знаю…

Он был меламедом в небольшом городке, и отец, царство ему небесное, до того, как понял, что из меня ничего не выйдет, послал меня к нему учиться. Это была такая бестолочь, что, упаси господи, свет такого не видывал. Настоящий меламед!

Горожане, увидев, что он не очень разбирается в денежных делах, тут же снизили ему плату за учение наполовину, оставшуюся часть платили не алтынами, как он думал, а стертыми двухкопеечными монетами или вовсе фальшивыми сороковками. Благоверная его, видя, что добром от мужа ничего не добьешься, принялась аккуратно каждый день выщипывать ему бороду.

И тут нечего на нее обижаться.

Во-первых, у них не хватало на жизнь; во-вторых, женщины вообще любят вцепиться в бороду; в-третьих, он обладал такой бородкой, которая сама просилась, чтоб ее пощипали. Это было настолько явно, что даже мы, его ученики, не могли удержаться, и каждый раз кто-нибудь из нас залезал под стол и выдирал у него волосок из бороды.

Ну, скажите сами, может ли такое существо представлять какую-нибудь силу?

Но, может быть, вы думаете, он со временем изменился?

Ничего подобного! Никаких перемен не произошло. Те же маленькие, потухшие глаза загнанного батлена, гноящиеся и вечно испуганные.

Верно, нужда довела первую его жену до могилы. Ну, и что же? Велико дело! Вторая жена выщипывает ему теперь бороду. Ведь просит, умоляет бородка, чтобы ее драли. И нельзя ей в этом отказать. Даже меня, как увижу эту бородку, так и подмывает дернуть за волосок.

Но что же произошло? Я сшил ему штраймл, только и всего.

Сознаюсь, чистосердечно говорю — не я это присоветовал; мне и в голову не могло такое прийти.

Община заказала — я сшил. Но чуть эта самая община узнала, что штраймл, которую она мне заказала, а я, убогий Берл Колбаса, изготовил, находится в версте от городка, — она в радости и веселье помчалась ей навстречу. Бежали старики и дети, даже больные выползли из своих постелей. Выпрягли лошадей, и вся община до последнего человека пожелала стать в упряжку и везти мою штраймл. Бог весть, какие бы там произошли драки, какие летели бы оплеухи, а после — доносы да жалобы, если б один мудрый человек не предложил устроить торги.

И мельник Лейба дал восемнадцать раз восемнадцать злотых и стал первой клячей в упряжке.

Ну, разве не обладает моя штраймл необычайной силой?!

Праведница жена моя обзывает меня не только колбасой, но еще и распутником, наглецом, сквернословом, мошенником и всякими другими словами, какие лягут ей на язык.

Верно, человек не свинья; я люблю красное словцо, люблю и в глаза и за глаза подпустить мельнику шпильку.

А еще, не стану врать, люблю поглазеть на служаночек, которые берут воду из-под крана напротив; да ведь они не первосвященники, на которых запрещено взирать, когда они благословляют народ.

Но, поверьте, не это привязывает меня к жизни.

Заставляет меня жить только одно: это я создал нового идола для общины, и весь народ поклоняется творению рук моих.

Я знаю, что когда моя праведница бросает мне ключи через стол, это велит ей моя штраймл. Меня благоверная слушается, как нашу кошку, но моей штраймл она обязана подчиниться.

Когда она возвращается в канун субботы или праздника с базара без мяса и проклинает мясника, я знаю, что он тут ни капли не виноват; это моя штраймл мешает ей сегодня приготовить кугл.

Я знаю, что когда она выбрасывает совсем еще хороший горшок, это не она делает, а моя штраймл распоряжается. Когда она отщипывает кусочек теста и бросает его в печь, затем закатывает глаза и воздевает руки к потолку, я хорошо знаю, что потолок тут абсолютно ни при чем, что это моя штраймл сожгла колобок.

К тому же, я знаю, что моя праведница — не единственная в общине, а община — не единственная у бога; что у общины много эдаких праведниц, а у бога, да святится имя его, очень много таких общин; и моя штраймл может распоряжаться миллионами миллионов женщин-праведниц.

Миллионы ключей бросают через стол, миллионы жен не делают кугла, миллионы горшков превращаются в черепки, а колобками, которые сжигают в печи, я взялся бы прокормить целый полк нищих.

И кто все это делает? Творение рук моих, моя штраймл.

Опять-таки позументщик! Вот сидит он против моего окна, лицо его сияет, точно смазанное жиром.

Чего оно сияет? Отчего блестят его глазки?

Он накрутил пару золотых эполет.

Во-первых, мы знаем, что такое золото и что такое мишура. А во-вторых, мне известно, что пара погон должна позади себя иметь в десять раз больше солдат, чем енотовая шуба Лейбы — сермяг и кожушков. И пускай высочайшие золотые эполеты издадут приказ: «Десять быков зарежь, но лишь полбыка свари!»; «Имей четырех родов посуду, жри болячки, а печенку ешь на опрокинутой тарелке!»; «От каждого твоего глотка бросай кусок в огонь или в воду!»; «Каждый жених обязан поначалу показать невесту мне, а каждая невеста — своего жениха!»; «Со мной, хоть вниз головой, без меня — ни шагу!»