Читаем Избранное полностью

Надышавшись навозом, я отошел в сторону. София, заговорщически улыбнувшись, последовала моему примеру (мрачный и враждебный Каролино даже не взглянул на меня). Обедали мы в зале на первом этаже, где стояли привезенные из города корзины с едой. В раскрытые окна лился яркий февральский свет и первые ароматы земли, пробуждающейся к жизни. На солнце, возвещая радость весны, кружились птицы, в воздухе чувствовалось трепетное ожидание. Алфредо разложил еду по тарелкам и призвал нас чувствовать себя как дома. Я получаю свою порцию, наливаю бокал и принимаюсь с аппетитом есть. В воцарившемся вдруг молчании чувствуется вполне оправданная ситуацией общая веселость. Алфредо обращает внимание присутствующих на аппетит Каролино, усыпанное прыщами лицо которого тут же бледнеет. Потом он атакует Софию, которая, манерничая, ест мало. Наконец настраивается на волну нашего разговора с Аной, которая сидит подле меня.

— «Дороги открытые, дороги закрытые». Почему они закрытые, когда открытые?

— Когда же вы переезжаете? — спрашивает меня Ана.

Я отпиваю большой глоток.

— Возможно, на этой неделе. Только и думаю о переезде, да все время что-то мешает.

— Как вы торопитесь переехать! Должно быть, чего-то ждете от перемены места?

— Не знаю, не знаю. Пока что причины вам известны. Там покой, тишина, ничто не отвлекает.

— Ничто не отвлекает… Как вы не хотите, чтобы вас кто-нибудь отвлекал! Как вы хотите быть святым! А вам не кажется, что вы выдаете себя не за то, что вы есть?

— Но, Ана, ведь чтобы выдавать себя не за то, что ты есть, по крайней мере нужен собеседник. Моим же собеседником буду я сам.

— Что ж, собеседник не хуже любого другого.

— Шико, — прерывает нас Алфредо, — а тебе что, нечего сказать нашему доктору?

Шико изобразил на лице недовольную мину, выражающую полное безразличие и пренебрежение. Я взглянул в его зеленоватое, почти пергаментное лицо, в его маленькие черные глазки, напоминающие шляпки вбитых гвоздей.

— Нет, ничего особенного я сказать не хотел. Разве что о лекциях.

— Вот-вот, — уцепился Алфредо. — Именно о лекциях. Да, сеньор, именно о лекциях, прекрасно. Теперь я вспомнил.

Шико, потягивая вино, презрительно бросил:

— Ну, что касается лекций, они не состоятся, не могут состояться.

Не могут состояться? Я стал говорить о культуре, о тупом упрямстве алентежца, о его хмуром отрицании всего, даже если что-нибудь и сверлит его мозг, и о его самодовольном бахвальстве и смехе, хриплом, натужном, утробном, нутряном смехе. В общем-то, я повторял слова Шико. Но теперь у Шико были иные соображения. Конечно, есть феодал, но есть и труженик-рабочий. И лекции предназначались для него, так вот именно потому, что лекции для труженика-рабочего, их и запретили. Разговор перешел в иные сферы: подлинная культура, фальшивая культура, беспомощность правящего кабинета, понимание наболевших проблем, бесполезные знания, практические знания. Потом заговорили о политике, о будущем планеты, о реформе правописания. Потом еще и о связях «внешнего» и «внутреннего» человека. Шико держался мнения, что человек — существо, легко приспосабливающееся к любому социальному порядку и легко меняющее один мундир на другой. Я это тоже признавал, но не представлял себе такого человека, как вообще плохо представлял человека, который не был бы мною.

— А знаете, что свинья — животное умное? — опять включился в разговор Алфредо. — Да, сеньор, очень умное. Вот посудите сами: здесь, в Алентежо, есть деревни, в которых стадо ходит в дубовые рощи под присмотром одного-единственного мальчишки. Ну а вечером, когда стадо возвращается домой, каждая свинья идет в свой свинарник и никогда не ошибается. Каждая знает, где и какой ее дом, и очень хорошо знает. Однажды я специально наблюдал, как они возвращаются. И вот одна в какой-то момент не заметила, что прошла мимо. Но, пройдя, тут же остановилась и сделала: хрум, хрум. Это было так, как будто она стукнула себя по лбу и сказала: «Подождите-ка, подождите-ка, куда ж это я?» И вернулась. Свинья — очень умное животное.

Каролино залился смехом, я улыбнулся из вежливости, Ана злым взглядом смерила мужа.

— О-а, моя Аника, тебе это неинтересно, ты это уже слышала.

Я повернулся к Ане, вспомнив о процессе, который был возбужден против ее отца.

— Да, а как с этим делом, ну, того человека, который повесился?

— Да никак, этого следовало ожидать. Уж эти Байлоте! Хитры, как лисы. И моего тестя могли бы обвинить!

— У него дети?

— Десяток, — сказала Ана. — Двое совсем маленьких: одному три года, другому два. Двухлетняя — девочка.

— Погодите, — вдруг вспомнил я, — а почему нет Кристины?

— Ей нездоровится.

— Нездоровится?

— А-а, ерунда, — объяснил Алфредо, — живот.