Читаем Избранное полностью

сути. Пока идет война, никто из солдат не распоряжается своей жизнью. И в день окончания войны, в день долгожданной Победы будут убитые. Плен — великое несчастье, огромная беда для тех, кто не по своей воле— раненым или контуженым — попал в лапы врага, но и здесь должен действовать закон войны, по которому жизнь солдата принадлежит его Родине. И если теперь враг угрожает нам смертью — что же!.. Хорошо бы только и смерть свою обратить на пользу Родине.

…Ах, конечно, умирать под конец войны вдвойне нелегко! Как бы я был счастлив увидеть моих милых, обнять детей, жену!.. Чует мое сердце, ты ждешь меня домой, Лида, только ты одна, может быть, еще и ждешь… Аленушка, дружок мой сизокрылый, а ты что думаешь об отце? Ведь ты не можешь обо мне плохо подумать, правда? Я крепко надеюсь, девочка, на тебя, ведь ты старшая, ты должна помочь маме вырастить Таню и Алешу, если что…»

4

Небо все более темнело. Подсвеченное кольцом электрических огней ограды, оно казалось мглисто-желтым по горизонту, мутно-зеленым, затем серо-зеленым — ближе к зениту, а над самой головой — бездонным и чистым, как вода в степном колодце.

Лагерь в ожидании рабочих команд как будто притих. Прекратилось хождение заключенных по плацу, не скрипели белые двери жилых блоков, реже раздавался уверенный стук кованых сапог эсэсовцев. Опушенные инеем, со снежными подушками на крышах, лагерные строения слабо мерцали в свете редких фонарей внутренней зоны.

Команда заксенхаузенцев второй час стояла на площадке возле здания бани-прачечной. Все, что можно было надеть на себя для тепла, люди надели: некое подобие шарфов, платков, накидок, заготовленных впрок к наступлению морозов и извлеченных теперь из самодельных сумок, да и сами сумки сгодились в качестве башлыков или капюшонов. Строй инстинктивно уплотнился, сжался: плечо к плечу, грудь — к спине впереди стоящего, и только общее тепло нескольких сот физически изнуренных людей давало необходимый для жизни минимум тепла каждому.

Охранники в голубых шинелях — это были маутхаузенские пожарники, набранные из заключенных-уголовников,— пока не вмешивались в дела новеньких — цугангов; эсэсовское начальство, похоже, вовсе забыло о них. Даже бывший заксенхаузенский блоковой унялся: забился куда-то в середину строя.

101

— Что же это деется, товарищ генерал? Места у них в лагере не хватает или душ испортился? Или хотят заморозить до смерти?..

И на этот вопрос он обязан ответить. И на другие, не менее трудные. Честно, как думает.

— Выводы делать рано, Николай Трофимович. Мало знаем. Придут с работы — больше узнаем. Может, все узнаем… Но и о нас люди узнают. Это важно. Эсэсовцы ведь не больно любят, когда много свидетелей. Так что… Или они совсем обезумели, или будем жить.

Сказав это, Карбышев сам почувствовал облегчение. Как всегда, только выраженная в слове мысль становилась до конца ясной… Маскировка. Сохранение секретности. Разве эсэсовцы могут этим пренебречь? Действительно, сколько уж он повидал в Майданеке и в Аушвице, особенно в Аушвице! И не помнит случая, чтобы эсэсовцы хоть раз изменили своему правилу — тщательно скрывать от обреченных готовящееся преступление.

— А вы как полагаете, Николай Трофимович?

— Считаю, что вы очень правильно, товарищ генерал, просили передать всем русским. Главное, чтобы как можно больше народа узнало. Верно, верно! И эти не посмеют загазировать нас, могут не осмелиться.

— Вы все с точки зрения здравого смысла, товарищ Карбышев,— сказал Верховский.— А я убежден, никакого здравого смысла у них нет. Действует тупая беспощадная машина. Но, видимо, какой-то механизм или винтик пока не сработал…— Верховский говорил медленно, с усилием двигая непослушными от стужи губами.

Карбышев усмехнулся:

— Отказывать противнику в здравом смысле — негоже для военного человека, уважаемый товарищ. Это вообще. А в данном случае я только утверждаю, что эсэсовцы обычно не допускают огласки, и если мы стоим тут битых два часа на глазах у всего лагеря, то было бы нарушением всех их правил гнать нас после этого в газовую камеру.

— Верно, верно! — сказал Николай Трофимович.

— Верно, да не совсем. Бывают и исключения из правил. И теперь, под конец войны, у них все больше этих исключений…

Карбышев не стал спорить с Верховским. Знал: есть люди, которые боятся надеяться на лучшее.

— Ладно, поживем — увидим,— сказал он.— По крайней мере, не будем раньше времени себя отпевать.

— Нет, вы правы, товарищ генерал. Ежели они еще не сов-

102

сем чокнулись… правы, правы! — твердил Николай Трофимович.

— Правильно,— просипел чей-то простуженный голос.— До поверки как-нибудь, а там будет видно.

— Ничего, ребята,— сказал неунывающий.— Живы будем, не помрем, а помрем, так спляшем!

Настроение чуть поднялось.