Читаем Избавитель полностью

Прочитал Библию, – продолжил он, немного успокоившись. – Было интересно понять, что такого она в ней нашла. Пристрастился к стихам. Мои чувства требовали какой-то разрядки, какого-то выхода. Сам я писать не умею, а когда читал, мои эмоции приобретали оформленную… Форму. Нелепо сказал, но… Словно все ветра, рвавшиеся из моей души, смотали в легкий светящийся шар и запустили в воздух… Сейчас я тоже частенько перечитываю стихи, но именно читаю. Люди неграмотны – везде одни картинки и озвучка текста. Тыкаешь на кнопку – тебе говорят быстро, коротко, тыкаешь дальше – другая информация.

Она Вас любила? – спросил Василий.

Тихон немного помолчал.

Не знаю, – неуверенно ответил он, но, как показалось Василию, без сожаления. – Наверное, нет. Мне казалось, что я даже раздражал её. Поэтому я и не навязывался, мне тогда это было неважно… Нет, конечно, важно, но… Мне уже было хорошо. Моё счастье не было абсолютным, но мне действительно было хорошо, и я боялся всё испортить.

Почему же Вы не признались ей?

Слова эти вызвали у Тихона небольшое раздражение:

Это легко вот так, на словах сказать, а на деле? Не получилось бы у нас ничего: браки уже не регистрировали, но даже не в этом дело: «охранникам» это не позволялось, да и я к обывательской жизни относился надменно, ведь мы были особыми, элитой, хранителями. К тому же, я посвятил своей работе всю жизнь, был включен в Высшую сотню сотрудников – я просто не представлял, как смогу жить без всего этого, и мне жалко было всё это потерять.

Они несколько минут молча мчались по трассе, и монотонность работы тихого, почти бесшумного мотора лишь изредка нарушалась шумом пролетавших мимо пёстрых пятен встречных машин.

– Мы были знакомы уже года два, – неожиданно прервал молчание Тихон. – Я старался видеться с ней каждый день, правда, на расстоянии: я знал расписание церковных служб и был в курсе, когда её там ждать, но приезжал всегда заранее, останавливался в стороне и ждал. Она приезжала, заходила в церковь, затем шла в нашу «жрачечную», брала энергетик с зеленой пеной и разноцветными присыпками – это напоминало ей цветочную поляну – садилась в стороне и 10–15 минут пила его. Мне нравилось в ней всё, даже то, что она выпивала напиток на месте, а не мчалась, как «эти». Потом она уезжала, а я ещё полчаса сидел в машине. Я не решался подойти к ней или зайти в церковь. Это было чревато для моей службы, да и она становилась напряженной, когда видела меня. Мне можно было обращаться к ней, только когда у меня были веские основания.

Во время одной из таких бесед она как-то мимоходом сказала, что хочет отказаться от нанороботов. Я сначала не придал этому значения, подумал, что она меня просто дразнит (как можно отказаться от нанороботов? зачем?), а потом мне сообщили, что она действительно не прошла процедуру обновления наносостава. Я встретился с ней, пытался её переубедить, но мои слова, казалось, только раздражали её. Она сказала, что это не моё дело, чтобы я отстал от неё и ещё это: «Естественная смерть для меня ценнее искусственной жизни». «Глупость», – подумал я. Тогда я, действительно, считал, что жить, жить вечно гораздо важнее, чем какие-то идеологические бредни.

Как только её роботы прекратили работу, она стала быстро набирать вес, и вообще вид у неё стал нездоровый. Скорее всего, у неё появились какие-то заболевания – в медицине я не силен, да и к тому времени больных людей уже не было. А потом она пропала. Пропала, но её не было в списках умерших – просто исчезла. Я её искал почти тридцать лет…

Тридцать лет. Раньше это звучало как «полжизни», а сейчас… В вечности и время течёт как-то по-другому. Крутишься, выезжаешь на дела, отдыхаешь, развлекаешься, пьёшь, ешь, в стереовид пялишься. Прожил сто лет и не замечаешь: то ли сто прошло, то ли год. Только когда ставишь на документ дату, осознаешь: «Боже, я прожил СТО лет. Ещё сто лет». Когда мы возводили световодную сеть или строили новые города, что-то менялось. Мы знали, что и для чего делаем. А как попал в Городскую охранную службу – каждый день суициды, массовые драки, убийства… Главное: ради кого, ради чего? Я проработал в охранной службе полтора века, как шестерёнка: механизм работает – шестерёнка вращается. Вращается, вращается и вращается. Сто оборотов, тысяча, миллион…

Тихон снова замолчал, у него было потерянное лицо, а глаза бессмысленно уставились на панель.

Как-то на развалинах Древнего Красноярска появились господари, они как раз начали селиться в урбоцентрах или возле них, чтобы своим примером влиять на жителей. Так было и в тот раз, но одно из зданий рухнуло. В нём были люди. Когда подняли тела, среди них оказалась и Мария. «Лар» прислал мне её снимок, поскольку я был её куратором, и сообщил, что моё дело закрыто.

Он задумчиво повторил ещё раз:

– Дело закрыто.

И опять долгое молчание. Машины стали встречаться реже, световодная линия куда-то исчезла, а лес подступил к трассе вплотную. Кромешная тьма царила над землей, разбиваемая единственно светом фар. И в это мгновение казалось, что они едут в пустоту, в вечную пустоту.