— Ты хочешь знать, как я догадался? Помнишь, в понедельник мисс Гаскелл на уроке обществоведения говорила об обязанностях полиции. Но мисс Гаскелл сказала мне, что ты всегда, по меньшей мере, на месяц вперед в учебе. Две недели до того дня, когда умер твой отчим, ты прочитала об обязанностях полиции в учебнике, и именно тогда ты решила убить отчима и мать. — Он протянул руку, дотронулся до перевернутого им кресла, оперся на него и медленно поднялся на ноги, продолжая говорить: — Одно я не могу понять, почему ты их убила. Да, ты крадешь книги из библиотеки, которые тебе не разрешают читать. Может быть, все из-за этого? Или из-за чего-нибудь другого?

Она заговорила в первый раз из темноты, видимо, находясь в другом конце комнаты.

— Вы никогда этого не поймете, мистер Левин, — сказала она, и ее детский голос звучал холодно, равнодушно, презрительно — совсем по-взрослому.

И Левин вдруг представил, как она убила Уолкера, лежавшего беспомощно в постели, прислушивавшегося к прерывистому биению надломленного сердца, — точно так, как это часто делал Левин по ночам, — прислушиваясь и ожидая… И вдруг этот дикий, раздирающий душу вопль, внезапный среди безобидной послеобеденной тишины, исходящий отовсюду, наваливается на него…

Левин содрогнулся.

— Нет, — сказал он, — это ты не понимаешь. Для тебя, что украсть книгу, что загубить чужую жизнь — одно и то же. Ты еще ничего не понимаешь.

Она заговорила снова, по-прежнему с презрением.

— Для меня все было плохо, даже когда она была одна… Не делай то, не делай это… А потом она вышла замуж за него, и вот оба они стали следить за мной, повторяя как попугаи, «нет», «нет», «нет», как будто других слов у них для меня не было. Я могла спокойно себя чувствовать только у бабушки.

— Так вот почему ты убила! — Левин словно вновь услышал тот детский плач, там в его доме, за стеной, как бы символизирующий гигантское эхо очень молодого человеческого существа, непреклонно требующее, чтобы с ним считались. И, находясь сейчас в этом пристанище ужаса, он почувствовал сильный гнев: недоразвитое, еще не приспособленное к самостоятельной жизни существо, тем не менее, уже готово убивать и убивать!

— Ты знаешь, что с тобой сделают? — спросил он ее. — Нет, они тебя не казнят. Ты слишком молода для этого. Они признают тебя сумасшедшей и запрут навсегда. И там, куда тебя поместят, будут охранники и надзирательницы, чтобы постоянно приказывать тебе, что надо делать и что нельзя. Они будут командовать тобою в миллион миллионов раз больше, чем ты себе это представляешь. И они поместят тебя в маленькую комнату с дверью, закрытой на замок, и не выпустят тебя оттуда. Они не разрешат тебе делать то, что ты хочешь. Абсолютно ничего из того, что ты хочешь.

Он обошел вокруг кресла, дотронулся рукой до стены.

— Ты уже ничего не можешь сделать мне сейчас, — сказал Левин. — Я не выпью тот яд, который ты подложила матери, и твои трюки, как я уже говорил, не сработали. И никто не поверит в письмо с признанием в самоубийстве, которое ты подделала. Сейчас я позвоню в участок, и они приедут, заберут тебя и запрут в той маленькой, узкой комнате, о которой я тебе говорил, — запрут окончательно и навсегда.

Фонарь выпал из ее руки с глухим стуком на пол. И он услышал, как она выбежала из комнаты и скрылась где-то в глубине квартиры. Левин сделал несколько шагов, осторожно выставив руки впереди себя, наклонился, ощупал пол, пока не обнаружил фонарь. Он поднял его, включил и последовал за ней.

Он нашел ее в спальной матери, стоящей на подоконнике. Декабрьский ветер дул в настежь открытое окно. Мертвая женщина лежала на кровати, а записка о самоубийстве белела на ночном столике. Он направил луч света прямо на девочку, и она предупредила его.

— Не подходите, не подходите ко мне.

Он медленно стал приближаться, повторяя:

— Они запрут тебя. Запрут. В маленькой, очень маленькой, очень маленькой комнате.

— Нет, они не сделают этого! — вскрикнула она и исчезла с подоконника.

Левин тяжело вздохнул, осознав им содеянное, и подумал, что он так и должен был поступить. Она все равно еще не понимала предназначения смерти, потому так легко и бросилась в ее объятия. «Родители зачинают детей и в детях кончаются родители». — И снова необузданный гнев охватил его при этой мысли.

Он подошел к окну, перегнулся через подоконник и увидел сломанную куклу, лежащую на тротуаре, далеко внизу. В другой квартире, над его головой заплакал грудной ребенок, нарушая ночную тишину, — «уступи дорогу, уступи дорогу…».

Левин посмотрел вверх.

— Мы уступим, уступим, — прошептал он. — Конечно, уступим, но в свое, отведенное нам судьбой время. И не торопи нас.

* * *