Косо взлетели от берега дикие утки. Желтый лист над водою падал, падал, падал – неслышный. И неслышно ложился на темную спокойную воду. Одноглазый молча сидел на руле, направляя моторку вдоль заводи Лососинки. Темно и мрачно вылупились на воду одичалые окна домов обывателей.

Взошла полная луна, и одноглазый сказал:

– Остро декларируют большевики. Благодаря этой остроте Малороссия уже отъезжает от великороссийского перрона в неизвестность.

– Это, конечно, ужасно: потерять Украину, – согласился Небольсин, кутаясь в пальто. – Россия будет раздергана…

Голубой глаз человека во френче сверкал, как драгоценный алмаз в темноте крадущейся ночи.

– Сегодня Украина, – сказал он, – завтра Прибалтика, потом Кавказ, и от России – слабый шпик на мазутном масле!

– Это страшно… – задумался Небольсин, подавленный.

«Чап-чап-чап…» – постукивал мотор. Было тихо и безлюдно.

– А как вы думаете, – снова спросил одноглазый, – победят большевики или нет?

– Думаю, что…

– Нет? – закончил за него одноглазый.

– Может, вы и правы: им очень трудно остаться у власти.

Человек во френче перенял румпель другою рукой.

– А если так, – сказал, – так чего ты суешься?

– О чем вы? – растерялся Небольсин.

– Ты думаешь, Совжелдор тебе простит?..

Удар сапогом – прямо в лицо, и Небольсин отлетел на нос байдары, которая продолжала мерно двигаться через заводь. Офицер прыгнул на него сверху и – удивительно сильный, ловкий! – стал вязать на шее Небольсина веревку.

– Так чего суешься? – приговаривал он. – Твое ли это дело?

Головою, резко привстав, Небольсин ударил его в живот.

– Эк! – задохнулся тот, падая.

И, собрав все свои силы, инженер швырнул человека в воду.

Из-за борта сразу вынырнула голова его, и теперь стеклянный глаз сверкал в ночи жутко, люто и удивительно… Перехватив румпель, болтавшийся на корме, Аркадий Константинович круто развернул, катер по заводи. И… тяжелый, окованный жестью форштевень утопил одноглазого в илистой глубине.

Небольсину надолго запомнилось это нутряное, противное «эк!» и как потом всплеснула вода…

Он выключил мотор, и лодка с шорохом – по инерции – въехала в шуршащие камыши.

Держась за виски, задворками он побежал в сторону вокзала.

Жизнь в холодном вагоне с толстозадой Дуняшкой казалась ему теперь сказочным раем.

Глава десятая

Зарядили зимние шторма, и посыльная «Соколица» под конвоем британского тральщика долго бултыхалась в котловине Кильдинского плеса. Потянулись по бортам утесы Кольского залива – качка фазу погашала. Справа, пропадая в сером клочкастом небе, высились мачты радиостанции Александровска, оттуда, вытягиваясь к океану, плыл под облаками метеозмей.

За островом Сальный, где жили заразные «баядерки», сосланные сюда еще при Короткове, открылась уже губа Ваенга, вся в наплыве заснеженных сопок. За нею фиорд довершал последний поворот, и за каменистым мысом Росты открывался рейд, заставленный судами флотилии. Пусто и одичало качались тени крейсеров и эсминцев, сонно дымила плавмастерская «Ксения», да на отряде истребителей махали флажкам с мостиков продроглые сигнальщики в бушлатах. Затаенно светились в сумерках четкие ряды иллюминаторов в борту английского линкора «Юпитер „ да щелкало на ветру громадное полотнище флага на французском броненосце «Адмирал Ооб“…

«Соколица» подошла к пирсу, Павлухин вскинул мешок на плечо и направился в контору Мурманской дороги. Выбитые окна щербатились осколками стекол, были наспех заделаны фанерой и тряпками. Небольсина в конторе не оказалось: он отсыпался в своем вагоне после поездки. Павлухин с трудом отыскал на путях вагон начальника дистанции. Толстобокая девка долго цокала в тамбуре, ведя допрос по всем правилам военного времени.

– Да пусти ты! – взмолился Павлухин. – Надоела: цаво да цаво? За цем оцередь? Цасы в поцинку…

Небольсин не сразу, после просыпу, узнал Павлухина. В окно купе сочился серый, печальный день, и путеец затеплил на столике две высокие стеариновые свечи.

– Вспомнил, – сказал Небольсин, зевнув. – Неужели вы и правда были в Архангельске?

– Вот прямо оттуда.

– И?..

– И пять миллионов пудов хлеба остаются в России!

– Чудеса, – едва поверил Небольсин. – Я потом даже пожалел о том, что сказал вам о хлебе. Думал, вы погорячились, а для вас могут быть неприятности.

– Сейчас весь мир состоит из одних неприятностей. Архангельские товарищи помогли… Случайно, не знаете ли такого поручика, Николая Александровича Дрейера, который штурманом на ледоколах военных ходит?

– Нет, не имею чести знать.

– Вот он – товарищ толковый, он и помог найти этот хлеб.

– А его надо было искать? – спросил Небольсин. Павлухин подкинул и поймал свою бескозырку, как колесо:

– Э! Видать, вы ничего не знаете, что в Архангельске творится. А там… такое! Черт знает что! Бывало, версты идешь, и все – склады, склады, склады… Чего там нет! Пушки, горчица, аэропланы, пенька, лаки, снаряды, кофе, тряпки для баб, пулеметы, взрывчатка, всякое, что миллиарды стоит. И все валяется…. Так вот и брошено!

– Неужели хуже, чем у нас?