Читаем Из тупика полностью

– Я вас не знаю, – сказал приятелю Басалаго, и зал снова стал ему аплодировать, потому что его-то как раз хорошо все знали…

Но тут от дверей кто-то доложил хрипло:

– Получена телеграмма. В Москве восстание против большевиков… Москва не принимает Советской власти!

– Вот оно! – завопил Каратыгин. – Начинается…

Через толпу, выдирая полы шинели из плотной давки, пробирался на выход лейтенант Басалаго. Глянул на Небольсина, шепнул:

– Пошли, надо подготовить составы новых ревкомов.

Небольсин в растерянности перетаптывался на месте.

– Вы же слышали, Мишель? В Москве…

– Пошли, пошли, – говорил Басалаго. – Здесь больше нечего делать. Это как раз та музыка, которую можно играть с любого конца. А сейчас мы держимся. Мы у власти. И Советы, как и ревкомы, будут наши…

Хлыщеватый лейтенант Мюллер-Оксишиерна подошел к Басалаго и сложенными в руке перчатками хлобыстнул его по лицу.

– Предатель, – заявил он ему.

Басалаго даже не обиделся.

– Дурак ты, – ответил. – Я думал, что ты умнее…

* * *

Строгая четкость «Аскольда» одним своим видом подавляла неразбериху Мурманского рейда, и потому-то Харченко, как представитель этой мошной боевой машины, легко перескочил в ревком: он уже входил во вкус. Его поперло, его понесло!

– Перьво-наперьво, – заявил Харченко, – я согласен с товарищем Ляуданским, который мудро говорит: «Революция – это вам не шлынды-брынды». И в самом деле, ежели присмотреться, то что мы видим? Кого-то лупят, кого-то давят, что-то кричат. Кого лупят? Конечно, начальство. Кого давят? Конечно, офицеров. О чем кричат? Конечно, о свободе… Вот тут-то я, признаться, и не понимаю. Товарищи! – пустил слезу Харченко. – Ридные мои! Где же та свобода, из-за которой льются потоки трудовой крови? Я кровью своей выслужил себе вот эти погоны, а мне за это – штык в пузо? Так прикажете понимать?

Плакание Харченки придержал Ляуданский:

– Стоп, машина! Крути реверс конкретнее… Давай мнение!

Харченко загибал пальцы, перечисляя:

– Жрать надо… пить надо… одеться надо…

– Погоди! – с пеной у рта заорал на него Шверченко. – Не надо тебе жрать, не надо тебе пить!.. Ничего не надо! Вся телеграмма Совжелдора из Петрозаводска. Там люди, а не тряпки! Они прямо говорят: не признаем Советской власти – и баста. И мы должны так же. До тех пор, пока в состав правительства полноправно не войдут члены всех социальных партий, о большевиках и говорить не стоит…

– Где Каратыгин? – огляделся Ляуданский.

Доставили Каратыгина.

– Ты что думаешь? – пристали к нему.

– Я как Викжель: Викжель против Ленина – я тоже… Я от революционных масс не отрываюсь, не на такого напали!

– Верно. Не отрывайся, – похвалил его Харченко. – А вот насчет писания… как? Горазд?

– Милейший, – обиделся Каратыгин, – я промышленно-торговое училище чуть было не закончил. А вы, кажется, из этих… из «химических»!

– Ну вот, – недовольно заметил ему Харченко, – сразу вступаем в классовое противоречие. Нехорошо, нехорошо!

Дверь открылась: зацепившись за порог, влетел Ванька Кладов.

– Материал есть? – спросил, озираясь.

– Посиди, – утешил его Ляуданский, – сейчас приготовим.

– Чего пишете? – поинтересовался редактор.

Ляуданский изобразил на руках мельницу-маслобойку:

– Никак не можем обращения спахтать…

– А к кому обращаетесь?

– Ко всем народам мира…

– Ловкачи! – восхитился Ванька Кладов. – Чего же вам, ребята, от народов мира потребовалось? Тушенки? Или водки? Или просто так – пошуметь решили?

Харченко, такой ласковый, словно кот, подсел к мичману:

– Дело-то тут такое, трохи обеспокою… Мы ведь люди новой хормации. Может, не так что сказал?

– Ничего. Вы новенькие. Как пятаки. Дальше?

– Язык-то сразу не проворачивается…

– Привыкли, прапор, машину свою проворачивать?

– Оно и так – машину завсегда легше. Потому как сын народа…

Ванька Кладов притянул его к себе и – шепотом страстным:

– Чин лейтенанта хочешь? Могу… И недорого: пятьсот целковых. Георгии тоже имеются… Станислава бы тебе! По двести николаевскими… Хочешь Станислава?

Харченку кинуло в сладостный озноб.

– Не, Погоди, мичман. Меня же знают… Откуда?

– Ну потом. Когда подрастешь из «сыновей народа», тогда помни: мичман. Кладов все достанет.

– Как же? – переживал Харченко. – Вить революция… до орденов ли тут?

– Плюнь, – сказал ему Ванька. – Красный бантик и дурак нацепит. А вот Станислава – не каждому дано. Подумай.

От стола раздалось постукивание карандаша.

– Внимание, внимание, – заговорил Ляуданский. – Послушайте, вы там… в углу! «Народы мира» – под хвост. Теперь начало будет другое: «Всем, по всей России, по всем фронтам, по всей печати…»

Ванька Кладов уже направлялся дверям.

– Куда же вы, мичман? – остановили его.

– Мне это неинтересно. Да и номер уже занят сегодня. Как раз напечатал телеграммы Керенского н генерала Духонина. Чтобы никаким Советам не подчиняться… Вот они знают, что писать. Эти люди не чета вам: с башкой люди, демократы…

Из редакции Ванька Кладов позвонил в штаб Басалаго:

– Мишель, привет.

С другого конца провода взорвался начштамур: