Читаем Из прошлого полностью

Но с богом у него отношения были тоже неладные: не нравилось ему, что бог скормил медведям сорок человек детей за то, что они посмеялись над лысиной пророка Елисея, и хотя я, "учёный", сомневался в том, чтобы медведи водились там, где гулял пророк, - Черногоров, отмахиваясь от меня, увещевал:

- А ты - брось это! Не маленький, пора перестать книжкам верить.

Но ещё больше, чем богова жестокость к детям, смущал его тот факт, что бог, неизвестно для чего, создал землю не везде одинаково плодородной и слишком обильно посыпал её песком.

- По тот бок Каспия песку насыпано - и-и - бугры! Конца-краю нет пескам. Это я не понимаю - зачем же?

Это с ним, с Черногоровым, произошёл случай, описанный мною в рассказике "Книга". (см. том 11 настоящего собрания сочинений - Ред.)

Да, так вот мы и жили. Чтение и беседы наши прерывались стуком телеграфного ключа, и по треску этому мы знали, когда соседняя станция спрашивает:

- Могу ли отправить поезд номер...?

Через некоторое время на станцию вкатывался поезд, и я бежал считать бочки.

Басаргин о наших ночных чтениях знал, и, если ему, в жаркие ночи, не спалось, приходил к нам в ночном белье, босой, встрёпанный, напоминая сумасшедшего, который только что убежал из больницы.

- Ну, - катай, катай, - я не мешаю! - говорил он, присаживаясь в конторе перед окошком телеграфа, но не мешал минуты три, пять, а затем, положив волосатый подбородок на полочку перед окошком, спрашивал нас, насмешливо поблескивая глазами:

- Будто - понимаете что-нибудь? Врёте. Я впятеро умнее вас, да и то ни слова не понимаю. Чепуху читаете. Вы лучше послушайте настоящее...

"Нестоящее" было очень далеко от "теории прогресса" и Спенсерова учения о "надорганическом развитии", настоящее бойко рассказывало о том, как "личность" - стрелочник Захар Басаргин - лезла сквозь дикие заросли невероятно оскорбительной и трудной действительности к своей цели.

- Каждый должен жить, как в церкви, - учил он нас. - Чтобы всё вокруг блестело, и сам гори, как свеча! Трудов - не бойся!

Слушать его живую напористую речь было не менее интересно, чем разбираться в трудной словесности Спенсера и Михайловского. Я слушал жадно. Человек - нравился мне, а дела его - не очень. Вероятно, Захар Басаргин был одним из первых людей, наблюдая которых, я укреплялся в убеждении, что сам по себе человек хорош, даже очень хорош, а вот делишки его, жизнь его... так себе. Делишки-то могли бы лучше быть.

Теперь я дожил до времени, когда у всех людей есть возможность, а у многих и охота делать большие дела, и вот - я вижу - делают! Значит - не ошибся я: человек особенно хорош, когда он понимает, что, кроме его самого, никаких чудес на земле - нет и что всё хорошее на ней создаётся его волею, его воображением, его разумом.

Большинство людей на Крутой относилось ко мне враждебно. Ковшов подозревал, что Басаргин хочет женить меня на своей старшей дочери и продвинуть на его, Ковшова, место. Тихомирову я мешал, потому что он сам давно прицеливался на место Ковшова, а кроме того, он привык видеть себя умнейшим человеком на станции, с людьми разговаривал снисходительно, и с ним никто, кроме Басаргина, не спорил. Но мне часто и легко удавалось доказать поклонникам его ума, что он - невежда и враль, а люди типа Тихомирова считают разоблачение их вранья - кровным оскорблением. Машинист водокачки, страстный, но несчастливый картёжник, имел дурную привычку бить свою чахоточную жену и косоглазенькую племянницу Юлию, которую все звали Жуликом за то, что она год тому назад похитила у кого-то печёное яйцо; с машинистом у меня "произошло столкновение на кулаках, после чего оба публично разодрались", как написал в рапорте жандарм Петров, медленно умиравший от сахарного мочеизнурения (диабета - Ред.) и поэтому равнодушный ко всем людям на станции. Егоршин благочестиво ненавидел меня за безбожие, а ещё больше за то, что я дружил с Крамаренком, который тихо и упрямо ухаживал за его молодой, но до истерики замученной женой.

Однако враги мои не могли не признать за мной некоторых достоинств: я научил всех баб станции печь хлеб лучше, чем они пекли, научил их делать сдобное тесто, варить пельмени и многим другим кулинарным премудростям. Я заливал худые резиновые галоши, вставлял стёкла в рамы и вообще немножко помогал бабам жить, кое в чём помогал и мужьям, делая это от избытка силы и от скуки однообразных трудовых дней. Было признано, что я "образованнее" Тихомирова, о котором Басаргин говорил:

- Никуда эта дубина не годна, кроме как жениться. В его года Христа уже распяли, Скобелев генералом был, а он всё ещё в дураках стоит.

Ежедневно по три часа Тихомиров играл гаммы, - Басаргин уговаривал его:

- Ты бы пожалел скрипку-то, лучше пилил бы старые шпалы на дрова.

Тихомиров, делая каменное лицо, урчал:

- Вы не можете музыку ценить, у вас уши волосами заросли.

А меня прямодушный Захар Ефимович убеждал:

- Сюртука нету у тебя? Плюнь на сюртук. Умишко - есть? Работать можешь? Выбери девицу, женись и делай жизнь по вкусу.