Читаем Из праха восставшие полностью

– Да! – закричала Сеси. – Я никогда еще не танцевала, не носила длинное шуршащее платье. Я никогда еще не испытывала, что это такое – быть женщиной, танцевать, папа и мама мне не разрешают и не разрешат. Собаками, кошками, кузнечиками, листками – я побывала всем на свете, только не пробуждающейся женщиной в такую, как эта, ночь. Ну пожалуйста, мы должны пойти на танцы!

Она расправила свои мысли, как пальцы руки, вдеваемой в новую, непривычную перчатку.

– Да, – кивнула Энн Лири. – Не понимаю почему, но я пойду сегодня с тобой.

– А теперь домой, скорее! – крикнула Сеси. – Умойся, скажи родителям, надень платье. Скорее, скорее!

– Мама, – сказала Энн, – я передумала.

Машина с ревом улетела. В доме, куда вернулась Энн, закипела бурная жизнь; в ванне плескалась горячая вода, мать бегала, набрав в рот целый частокол шпилек.

– Что с тобою, Энн? Он же тебе не нравится.

– Да, не нравится. – Энн замерла: островок неподвижности в море лихорадочной суеты.

– Но это же прощание с летом! – подумала Сеси. – Возвращение лета перед приходом зимы.

– Лето, – сказала Энн. – Прощание.

– Самое время потанцевать, – подумала Сеси.

– …танцевать, – пробормотала Энн.

А потом она была в ванне, и мыльная пена на ее гладких, как у нерпы, плечах, и маленькие гнезда пены у нее под мышками, и теплая плоть ее грудей скользила в ее ладонях, и Сеси шевелила ее губами, складывая их в улыбку, подгоняла ее тело и не давала передышки, иначе все может рухнуть. Энн Лири должна все время двигаться, действовать, намылиться здесь, ополоснуться там, подняться из ванны.

– Ты! – Энн увидела себя в зеркале: сплошь белизна и румянец, лилии и гвоздики. – Кто ты такая?

– Семнадцатилетняя девушка. – Сеси глядела из ее фиалковых глаз. – Ты не можешь меня увидеть. Ты знаешь, что я здесь?

– Что-то тут не так, – покачала головой Энн. – Наверное, моим телом завладела предосенняя колдунья.

– Почти угадала, – рассмеялась Сеси. – Одевайся!

Прекрасное ощущение тонкого шелка, ползущего по шелковистой коже. А затем – окрик со двора.

– Энн, Том вернулся!

– Скажи ему… нет, подожди. – Энн села на стул. – Я не пойду на эти танцы.

– Что? – возмутилась ее мать.

Сеси испуганно вздрогнула. Ведь ясно же было, что нельзя оставлять Энн без присмотра, ни на секунду нельзя, ни на полсекунды. А тут вдруг донесся рев машины, спешащей через залитое лунным светом поле, и ей захотелось найти Тома, посидеть немного в его голове и ощутить, что это такое – быть двадцатидвухлетним юношей в такую ночь. Она было кинулась ему навстречу, а теперь пришлось вспугнутой птицей, опрометью летящей в оставленную клетку, стремглав нестись в смятенную голову Энн.

– Энн!

– Скажи ему, чтобы уходил!

– Энн!

Но Энн была непреклонна.

– Нет, я его ненавижу!

Нельзя было уходить ни на секунду. Сеси влила свою волю в руки юной девушки, в ее сердце, в ее голову, и все тихо, осторожно, чтобы не спугнуть.

– Встань,– подумала она.

Энн встала.

– Надень плащ.

Энн надела плащ.

– Иди!

– Нет!

– Иди!

– Энн, – сказала ей мать, – идешь ты, в конце концов, или нет? Что это с тобой?

– Ничего, мама. Спокойной ночи. Мы вернемся поздно.

Комната, полная танцующих голубей, взъерошенные перышки, хвосты наотлет. Комната, полная павлинов, полная сияющих глаз и света, а посреди нее кружится, кружится, кружится Энн Лири.

– Какой прекрасный вечер! – сказала Сеси.

– Какой прекрасный вечер! – сказала Энн.

– Ты какая-то странная, – сказал Том.

Музыка вихрем кружила их в полумраке; в потоках песни они плыли, они вырывались на поверхность, они тонули и задыхались и вновь всплывали, чтобы хватить глоток воздуха, они цеплялись друг за друга, как утопающие, и кружились среди шепота и вздохов под звуки «Прекрасного Огайо».

Сеси начала напевать. Губы Энн раздвинулись. Зазвучала мелодия.

– Да, странная, – сказала Сеси.

– Не такая, как всегда, – сказал Том.

– Сегодня – не такая.

– Ты не та Энн Лири, которую я знал.

– Да, не такая, совсем не такая, – прошептала Сеси, далеко-далеко, в милях и милях от этой комнаты.

– Да, совсем не такая, – сказали шевельнувшиеся губы.

– У меня очень странное ощущение, – сказал Том. – Насчет тебя. – Он кружил Энн, пристально всматриваясь в ее сияющее лицо, отыскивая в ней что-то. – Твои глаза, я не могу их понять.

– Ты видишь меня? – спросила Сеси.

– Ты словно и здесь, и не здесь. – Том бережно повернул ее в одну сторону, затем в другую.

– Да.