Читаем Из первых рук полностью

— Это бы ничего не изменило. Он видел внутренним взором. Да, он бы всех и вся мог послать к черту.

— Он не мог бы больше шлифовать линзы. Интересная работенка.

Но Плант уже не слушал. Все это время он не сводил глаз со сковороды и тут вдруг снова бросился к плите. В тот миг, когда парень в синем джемпере переложил поджаренный хлеб с беконом со сковороды на оловянную тарелку, Плант схватил сковороду и крикнул:

— Благодарю вас. — И пошуровал кочергой в плите.

Но другой парень, в парусиновой рубахе, сказал:

— Благодарю вас, — и так ловко выдернул сковородку из рук Планта, что она исчезла прежде, чем он успел это заметить. Тут первый парень нахлобучил шляпу ему на глаза и изо всех сил толкнул его в угол.

— Иди почешись, старый пьянчуга.

Плант перелетел через всю кухню и так стукнулся о стену, что не сразу пришел в себя. Когда я поднял его, нос и губы у него были в крови. Я усадил его на ящик и сказал:

— Да, без сомнения, ангел благословил Дженни еще в колыбели.

Плант продолжал шевелить губами, и я увидел, что они шевелятся сами по себе. Старый горемыка плакал. Это меня удивило. Но потом я подумал: вполне естественно. У него слишком развито чувство справедливости. Бедный старикан. Ему уже не избавиться от него... поздно.

— И, конечно же, она пользовалась успехом, — сказал я. — Мальчики бегали за ней. Потому что она была веселая. И один из них — не совсем уже мальчик, лет тридцати пяти, с женой и четырьмя детьми — стал ей докучать. Он все время ее подстерегал, и ходил за ней следом, и говорил, что без нее ему свет не мил, и прочее в этом духе. Обычная песня немолодого женатика молоденькой девушке. И обычно это так и есть. Тощий такой тип в очках с лысой головой огурцом и впалой грудью. Похож на чахоточного мирского проповедника. Но он был из образованных. Чертежник. По имени Рэнкин.

Плант вытер нос культей и вздохнул. Понемногу примирился со своей утратой.

— И как-то вечером, когда Рэнкин слишком уж к ней приставал где-то в темном переулке, Дженни дала ему пощечину. Горячая была девчонка. А вернувшись домой, сказала мне, что устала от Рэнкина. «Он проходу мне не дает, — сказала она, — мне это надоело». И вот на следующий вечер я вышел из дома, и, конечно, этот тип ждал в переулке. Я сказал ему, чтобы он сматывал удочки. Я вспомнил, что обещал заботиться о Дженни, и выпятил вперед грудь, не очень-то широкую, но все же шире, чем у него, и сказал: «Оставь мою сестру в покое, так тебя пере-так!»

Он был на голову ниже меня, и я не стеснялся в выражениях. «Почему?» — сказал он. «Потому, что ты ее пугаешь, и потому, что с таким, как ты, не станет водиться ни одна порядочная девушка». — «Мы живем в свободной стране, — сказал он, — и я буду делать что хочу». — «Нет, не будешь!» — сказал я. «Почему это?» — «Потому что, если ты от нее не отвяжешься, я сверну тебе шею», — сказал я. «Посмотрим», — сказал он. И на следующий день он снова пристал к Дженни и схватил ее за руку у нас в переулке. Ну, она позвала меня, и я выбежал и сказал: «Что ж, пеняй на себя», — и приготовился его стукнуть. Но прежде чем я успел его стукнуть, он стукнул меня три или четыре раза; перешиб мне нос и выбил передние зубы. Понимаете, мистер Плант, он умел драться, занимался боксом. А затем сбил меня с ног, и я расшиб черепушку о мостовую. Три месяца провалялся в больнице. А когда я вышел, оказалось, что он удрал вместе с Дженни в Лондон. У нее было немного денег на сберегательной книжке. Она решила, что лучше его нет на свете. Она решила, что я жестоко с ним обошелся, что все жестоко обходятся с ним. Ну, понятно, у Рэнкина в жизни были разочарования. У кого их нет в тридцать пять? Особенно у слесарей-монтажников, чертежников, ученых и автомобильных механиков. У всех у них пропасть гениальных идей, которые принесли бы им богатство и славу, если бы только какая-нибудь фирма захотела вложить в них деньги. Но говорить Дженни, что Англия полна Рэнкинами, а ящики их столов полны отвергнутых гениальных идей, было бесполезно. Она этому не верила. Для нее существовал только один Рэнкин. И она вообще не желала со мной разговаривать. Я, видите ли, подло с ним обошелся и довел его до того, что он проломил мне череп.

Мистер Плант перестал плакать. Но меня он не слушал. Он покачал головой.

— Толкуют о несчастных случаях, мистер Джимсон. Но нельзя же все валить на случай. Особенно если из-за этого случая тебе крышка. Это больше, чем случай.

— Еще бы не больше. Посмотрели бы вы на мою Дженни после года жизни с ее ненаглядным Робином... Кожа да кости, на лице одни глаза. Но, понятно, она делала вид, что все в порядке. «Как жизнь, Дженни? У тебя грустный вид». — «Прекрасно. Просто бедняжке Робину так не везет». Как тут было не выругаться, мистер Плант? Я был молод тогда. Молод и наивен. Не желал мириться с тем, что другие тоже поступают так, как хотят, не только я один.