Читаем Из глубин полностью

«Крот» дернулся и осел. А буровая головка уже входила в бетон, как в пластилин. Где-то сзади посыпались своды. Во взметнувшихся клубах пыли Стас различил, как изуродованная выше «запястья» шлангоподобная конечность отращивает новую пятерню. Казалось, черная ладонь и руки-пальцы лепятся прямо из клубящегося мрака и пыли. Впрочем, на процесс восстановления потребуется некоторое время, а «крот»…

«Боевой крот» уже ушел в землю. И быстро, очень быстро продолжал погружаться. Опасность осталась позади.

Иногда даже адские руки бывают коротки…

* * *

Радость от возвращения Кири, хлопоты с пострадавшим Гришко и бегство от не совсем понятной Тане, но, несомненно, серьезной опасности остались позади.

Они снова были под землей. И, судя по всему, — в безопасности.

Перегнувшись через жесткую спинку кресла, Таня обнимала Кирю.

Если бы эту картину увидел Гришко, полковника, наверное, хватил бы удар. Но Гришко с загипсованной ногой сидел сейчас в своем отсеке и управлял «кротом». Заглянуть в боевой отсек он никак не мог.

На самом деле присутствие Тани не мешало Кире нести службу. Он находился на посту, а это, по большому счету, все, что от него требовалось в настоящий момент. Вести наблюдение под землей Киря все равно не мог. И от наземных пулеметов проку не было: боевой отсек полностью закрыт снаружи, выдвижная турель спрятана, на прицелах и амбразурах — бронезаслонки. Сейчас нанести удар по противнику «крот» может только подземной торпедой. Но и для нее целеуказание должно поступить от Гришко.

Да и противника никакого не было. Хвостопад Стас ничего не видел. Так что можно поговорить.

— Как было там, наверху? — спросила Таня.

— Хреново, — ответил Киря. — Страшно. Непонятно. Ждешь нападения из-за каждого угла и даже не знаешь, от чего сдохнешь. — Он вздохнул. — Не, я-то — человек военный и ко многому могу привыкнуть. Даже к тварям, похожим на руки…

— На что? — удивилась Таня.

— Не важно. Уже не важно, — об этом Киря говорить не хотел. Или он хотел поговорить о другом. — Но есть вещи, к которым невозможно привыкнуть.

Киря помолчал пару секунд, потом продолжил:

— Знаешь, что достает там, наверху, больше всего? То, что постоянно дышишь через фильтр, а надышаться воздуха не хватает. Что кожа под «химзой» преет, и фиг почешешься. И что когда смотришь не глазами, а сквозь окуляры — не понимаешь до конца: то ли привиделась тебе какая-то хрень, то ли на самом деле так все и есть. — Киря раздраженно цокнул сквозь зубы. — Тань, я ведь потому и не пошел в сталкеры, как Лёня, а остался во внутренней охране. Ненавижу всю эту резиновую сталкерскую упряжь! Ну не могу я в ней долго. Даже в коротких вылазках накрывает. Не знаю, как сегодня выдержал. Еще и мерещится всякое…

— Да ладно тебе. — Таня погладила его короткие колючие волосы. — Главное, живым вернулся.

— Вернулся, — вздохнул Киря. — И что с того? Потом снова придется подниматься на поверхность. Опять надевать резину, натягивать противогаз… Осточертело все это! Там, наверху, живешь как в презервативе. Как будто не по своей планете ходишь.

— Ну а как иначе-то сейчас, Киря? — Таня попыталась его успокоить.

— Да в том-то и дело, что никак! Но хочется-то по-другому. Знаешь, как хочется скинуть наверху всю эту резину, вдохнуть полной грудью, почувствовать ветер. Танюха, неужели мы уже никогда не надышимся вволю, чтобы не через фильтры, а так, как дышали раньше? Неужели всегда будем носить на себе эти резиновые шкуры? И-эх! Выйти бы наверх, в чем мать родила! Вот чего мне хочется больше всего на свете.

— А меня? — Таня вспомнила Катю. Ее завистливый взгляд, тоскливое одиночество и неудовлетворенность в глазах.

— Что?

— А меня тебе уже не хочется, Киря?

— Ну конечно хочется, Тань, что за вопрос? Ладно, забудь, что я наплел. — Киря натужно улыбнулся. — Это все отходняки после вылазки и этой долбаной резины. Мы с тобой еще покувыркаемся и порадуемся жизни. Мы с тобой назло всем и всему будем, мля, жить долго и счастливо. Правильно я говорю?

Таня не ответила. На самом деле неправильно, Киря. На глаза навернулись слезы. Долго и счастливо не получится. Второе — вряд ли, потому что в этом мире счастье погибло первым. Да и первое тоже… Насчет «долго» у Тани были большие сомнения. Точнее, никаких сомнений на этот счет не было. Ни сомнений, ни иллюзий. Ей все было предельно ясно. Но только ей одной. У нее есть тайна, о которой не знал даже Гришко. Даже Киря. Такие тайны незачем раскрывать даже близким людям. Близким — так особенно не нужно.

Мать Тани — врач из беженцев, попавших в «Аид» с МЧСовских БТРов, плакала, когда рассказывала дочери о том, что в мозгу у Тани поселился ее личный, Танин, мутант. Медленно, но неумолимо вызревающая под черепной коробкой опухоль-убийца — вот она, ее тайна.

— Эта дрянь тебя убьет, — умирая, мать рассказала ей все честно, как есть. — Только я не знаю, когда это произойдет.

Таня тоже не знала, сколько ей осталось. Но о долгой жизни в таких случаях говорить не приходится. О счастливой — тоже.