Читаем Из Египта. Мемуары полностью

– Мадам Мари, – начал было отец, до того в раздражении объяснявший гувернантке, что мое нежелание учить арабский могут истолковать как бунт против действующей власти. – Арабский обязаны учить все.

– Никто из европейских мальчиков его не учит, – вставил я.

– Тем, кто уезжает, не стоит и беспокоиться. Но мы-то не намерены уезжать, – продолжал отец, – так давай хотя бы делать вид, что арабский для нас важен. Покажи-ка мне последнее задание.

Я открыл портфель, достал учебник арабского, в котором так и не разрезал страницы, и пояснил, что нам задали выучить наизусть стихотворение.

– Где оно? – спросил отец.

Я попытался отыскать нужную страницу, но, поскольку они не были разрезаны, у меня ничего не вышло.

– На сорок второй, – наконец вспомнил я.

– Весь класс уже на сорок второй странице, а ты еще ни разу не делал домашнюю работу? – удивился отец и принялся разрезать страницы перочинным ножом.

Стихотворение сопровождала иллюстрация, на которой молодой египетский солдат грозил ятаганом трем старикам, одетым в три изорванных флага. Первый кутался в «Юнион Джек», второй – в bleu-blanc-rouge[93], третий же, лысый коротышка с жесткими, как проволока, пейсами, крупным крючковатым носом и козлиной бородкой, накинул на плечи потрепанное полотнище со звездой Давида.

Я окинул взглядом стихотворение из двадцати строк, и меня прошиб пот, а страница поплыла перед глазами.

– У меня глаза болят, – сказал я.

Мадам Мари придвинулась ближе и посмотрела на стихотворение через мое плечо – чтобы не встречаться взглядом с отцом.

– Я не умею читать по-арабски, – признался я.

– Не умеешь читать? – поразился отец. – Погоди-ка. То есть ты не только не выучил стихотворение, но даже прочесть его не можешь?

Я кивнул.

– Как же ты тогда собрался учить его наизусть, если не можешь прочесть?

– Не знаю, – ответил я, не сводя глаз с книги. Я вдруг почувствовал, что дрожу, и хотел скрыть дрожь, уставившись пристально на страницу, но дыхание мое прерывалось, а подбородок трясся, словно его дергали за проволочки. Я что-то промычал и понял, что сейчас не удержусь и расплачусь.

– Ну а теперь-то в чем дело?

– Ни в чем, – всхлипывая, пробормотал я.

Отец увидел картинку.

– Мне все равно, как именно ты это сделаешь, – сказал он, – но чтобы к завтрашнему утру выучил стихотворение наизусть.

– Как он будет его учить, если ни вы, ни я не читаем по-арабски? – уточнила мадам Мари.

– Попросим Абду помочь.

Отец крикнул Абду. В следующее мгновение в дверь гостиной постучали. Вошел Абду со стаканом воды на блюдце. Вода предназначалась мне: он слышал, что я плачу.

– Я хочу, чтобы ты помог ему выучить стих.

– Я читать не умею.

– Хоть кто-нибудь в этом доме читает по-арабски?

– Мой сын Ахмед, – ответил Абду. – Хотите, я его позову?

– Зови, зови, – воскликнул папа и, обернувшись ко мне, добавил: – Иди поужинай, потом дождемся Ахмеда и посмотрим, что из этого выйдет.

– Не стоило бы учить детей таким гадостям, – прошептала мадам Мари отцу, имея в виду иллюстрацию.

– Гадости не гадости, а он будет делать то же, что все остальные.

Через полчаса пришли гости. Наша соседка снизу, бельгийка мадам Николь, с мужем-коптом. Другая наша соседка, еврейка Сарина Салама, с дочерью Мими и другом-художником мосье Фаресом. Подали напитки. Мухаммеда отправили в лавку за соленым арахисом. Стали решать, на какой фильм сходить вечером. Выбирали между «Сайонарой» и «Перестрелкой у кораля О-Кей». Мама, мадам Салама и Мими отказывались смотреть вестерн. Судя по названию, «Сайонара» должна быть интересной, о пистолетах же и перестрелках речи быть не может! Мама спросила мадам Саламу, присоединится ли к нам египтянин Абдель Хамид, ее любовник-миллионер.

– Он придет, но только когда в зале погасят свет. Мне придется купить ему билет – мне купить ему билет! – и оставить в кассе на имя мосье Сезара.

– Разве Марлон Брандо не еврей? – перебила Мими.

Правительство запрещало фильмы с актерами-евреями – потому-то в Египте так и не показали «Клеопатру». Под запрет попали картины с Эдвардом Г. Робинсоном и все фильмы с участием Пола Ньюмана, которого считали евреем. «Бен-Гура», «Десять заповедей» и «Исход» в Александрии тоже не показывали, поскольку там затрагивали еврейские темы. Зато Кирк Дуглас выглядел типичным американцем, так что ни цензор, ни кто бы то ни было в Египте, в том числе и мы, ни за что не догадался бы, что его настоящее имя – Исер Данилович. Мосье Фарес поднял Мими на смех: дескать, совершенно в привычках евреев считать всех знаменитостей своими тайными соплеменниками.

Мама наклонилась к отцу и негромко спросила, можно ли взять меня с ними в кино.

– С каких это пор мальчики его возраста ходят в кино посреди учебной недели? – возвысил голос отец.

В дверь негромко постучал Абду.

– Мой сын пришел, – объявил он. Ахмед выглянул из-за двери.