Читаем Из Египта. Мемуары полностью

Уго да Монтефельтро, урожденный Хуго Блумберг, происходил из Черновиц. Как многие талантливые румынские евреи его поколения, эмигрировал в Турцию в надежде открыть какое-нибудь дельце, но все его затеи так ни к чему и не привели; в итоге оказался в Палестине, куда прибыл корреспондентом украинской газеты на идише, которая закрылась прежде, чем он успел написать для нее хоть одну статью. Оттуда перебрался в Египет. Вскоре очаровательный молодой человек, отличавшийся способностями к языкам и пению, стал биржевым брокером французской и итальянской общин. В какие-нибудь четыре года сказочно разбогател. Памятуя о грозивших евреям опасностям, после ряда антисемитских выступлений в Каире синьор Уго с женой сменили фамилию. Сперва они хотели из Блумбергов (что по-немецки значит «гора цветов») стать Монтефиоре – взять итальянский вариант той же фамилии и тем довольствоваться, однако добрый товарищ напомнил им: нет ничего более еврейского, чем Дом Монтефиоре[74]. Тогда Уго отказался от вымышленной фамилии и вскоре взял ее французский вариант, к которому на этот раз решил присовокупить аристократическую частицу «де». И стал Юго де Монфлери.

Но и этот его прожект оказался недолговечным: кто-то рассказал Юго о двух французских драматургах Монфлери, отце и сыне, которых на самом деле звали Антуан и Закари Жакоб. Из этого последовал вывод, что и Монфлери, объект убийственных насмешек Сирано де Бержерака, тоже был «из наших». Блумберг поспешно отказался от прозвища «мосье де Монфлери» и взял фамилию, которая звучала похоже и которая, как любил повторять Уго (губы его при этом насмешливо подрагивали), обладала бесспорным шармом и почтенным происхождением. Он стал Уго да Монтефельтро, «имеющим постоянное местожительство», как говорилось в итальянском паспорте, который он купил из-под полы, не в Ливорно, откуда якобы происходило большинство левантийских евреев, но в Монтальчино: ему нравились тамошние вина.

Друзья дразнили его «Уголино да Монтефельтро»; прозвище это бесконечно льстило румынскому франту, поскольку звучало аристократично вдвойне, вдобавок наводило на мысли о Данте, отчего дедушка Исаак и прозвал приятеля «Дантес де Монте-Кристо».

В последующие годы мало кому из отпрысков обитавших в Александрии европейских семейств не довелось повстречаться с синьором Уго. Обеднев к старости, он зарабатывал на жизнь уроками истории, математики и литературы; жена его, Полетт, обшивала нарождавшуюся египетскую знать. По воскресеньям оба по-прежнему появлялись в «Спортинг-Клубе», рука в руке прогуливались по главной аллее или полям для игры в поло, он в неизменном твидовом пиджаке и аскотском галстуке, она в ярких, кричащих нарядах, которые кроила сама по лекалам из журнала «Бурда» и шила из модных тогда в Египте цветастых тканей. Отец заметил, что улыбка исчезла с ее лица, да и муж ее, когда нам случилось у них обедать, уже не мурлыкал себе под нос, потирая руки, прежде чем открыть бутылочку старого бордо, которую явно увел из-под носа у комитета по национализации.

– Не последняя, но одна из последних. Когда оно кончится, конец и нам – верно, cara?

– Вечно ты о грустном, – ответила жена. – Открывай вино, и будем наслаждаться. Libiam – et aprs nous le dluge[75], – повторяла она слова Верди и мадам Помпадур; мы сидели в пансионе на рю Джабарти в крошечной комнатке, служившей супругам и столовой, и спальней: от былой роскоши их дома в Болкли не осталось и следа. Синьор Уго, по своему обыкновению ловивший любой намек на оперы Верди, пропел арию, потом другую, потом еще одну, из «Травиаты», и закончил исполнением Addio del passato[76] от лица мужчины. В такие минуты мама, понятия не имевшая, что он там поет, сидела с бокалом вина в руке, изнывая от скуки, и прятала смешок при виде напыщенного пожилого господина, который скрывал дряблый зоб под всевозможными шарфиками и который, как она знала, в любую минуту готов был залиться слезами. И действительно, допев арию до конца, Уго по-детски всхлипывал, на что жена его неизменно откликалась нежнейшим и участливым «Tesoro!»: теперь она, чтобы разрядить атмосферу, тем более должна была поднять бокал и предложить тост «За самую прекрасную душу на свете».

Немногие догадывались, что синьора да Монтефельтро утратила улыбку не только из-за того, что ее снедала грусть, но и потому, что стыдилась показывать, во что превратились ее передние зубы, лечить которые ей было уже не по средствам. Изредка ей случалось наткнуться с друзьями в клубе на бывшего своего дантиста или оказаться с ним за одним столом, и всякий раз доктор настаивал, чтобы она показала ему зубы. Синьора да Монтефельтро противилась, ссылаясь на этикет и правила приличия, называла его «неисправимым волокитой» за то, что он осмелился просить даму ее возраста прилюдно разинуть рот. Однако, поупрямившись, в конце концов все же уступала и разрешала осмотреть ее десны.

– Я так и думал. Приходите завтра же, поняли?