Читаем Из Египта. Мемуары полностью

Дедушка Нессим объявил, что, как старший из братьев и сестер, открыл первую бутылку. После чего извинился за шум, вытер руки салфеткой и передал бутылку официанту.

– Я сохраню ее навсегда, – сказал он матери и уставился на пробку, словно пытался расшифровать начертанные на ней драгоценные письмена. – Обычно говорят: «Живи сто лет»; я же не знаю, что тебе пожелать.

– Не накручивай себя, Нессико, – мать похлопала его по руке. – Ты и так уже сделал достаточно.

– Но второго такого юбилея уже не будет, – уперся он.

– Не будет.

– Если бы можно было начать все сначала.

– Evviva signora[59], – произнес итальянец, услышавший их сентиментальный разговор, и неожиданно запел громким грудным голосом «Viva il vino spumeggiante»[60], жестом приглашая квинтет и всех присутствующих присоединиться, и все гости, даже те, кто толком не знал этой арии из «Сельской чести», принялись подпевать.

– Да это же Уголино да Монтефельтро, – бабушка послала итальянцу воздушный поцелуй. – Он только что вернулся из Франции, – сообщила она стоявшим рядом гостям. – Только вернулся из Франции.

Никто не слышал, как вошел мосье Коста. Я вдруг заметил, что он стоит посреди коридора и наблюдает за происходящим, точно отшельник, случайно забредший на языческую оргию, ошеломленно высматривает в толпе знакомое лицо. На нем, как обычно, были куртка-бомбер, рубашка с расстегнутым воротником; набриолиненные волосы зачесаны назад, над верхней губой – ниточка черных усов.

– Прошу прощения за беспокойство, – произнес он, заметив мою бабушку, – но мне необходимо срочно увидеть его превосходительство, вашего брата.

К нам стремительно подошел дедушка Вили, бормоча себе под нос «ай-ай-ай»; он прекрасно понимал: такой визит означает, что стряслась беда.

– Идемте на кухню – нет, сюда, – велел он мосье Косте, указав на заставленную хламом каморку рядом с кухней, где порой ночевала горничная Латифа. – А ты выйди вон, – Вили ткнул в меня пальцем.

– Я хочу с вами, – уперся я и пообещал, что буду молчать. Я едва не плакал.

– Ладно, заходи, но чтобы ни звука, или я тебя прибью.

– Моего брата схватили, – единым духом выпалил мосье Коста.

– Дело рискованное, и все это знали, – ответил Вили.

– Ну да. Деньги, разумеется, забрали. Но к ним в руки попали и номера счетов в швейцарских банках. И список имен.

– Вы хотите сказать, что этот идиот носил с собой список имен?

– Получается, так.

– Тогда нам конец.

Мосье Коста ничего не ответил, лишь испуганно и беспомощно скрестил руки на груди, словно надеялся избежать удара, заранее прикинувшись побежденным.

– Я в такой же беде, как и вы, ваше превосходительство, – в конце концов произнес он. – Вечером уходит корабль. Греческое торговое судно. Пропуск я обеспечу. Я тоже буду на борту. А теперь, если позволите, ваше превосходительство, мне надо предупредить еще кое-кого. – Мосье Коста вышел с черного хода, и больше о нем никто никогда не слышал, даже его жена.

– Позови Нессима и Исаака – и успокойся, ради бога.

Это было мое первое секретное задание; улучив минуту, я сообщил каждому из двоюродных дедушек, что их срочно ждут в chambre des karakibs, что по-арабски значит «хлам». Я проводил обоих в каморку; мне велели ждать снаружи.

Я пытался подслушивать, но услышал лишь охи да ахи. Дверь открылась, меня попросили сходить за бабушкой и привести ее одну. Она, вероятно, почуяла неладное и по лицу мосье Косты догадалась, что без полиции тут не обошлось. Дедушка Исаак отговаривал Вили ехать на тот корабль. Косте больше нельзя доверять. Он, Исаак, сегодня же ночью отправит брата на машине прямиком в аэропорт Каира, откуда с рассветом Вили вылетит в Рим, и никто не задаст ему лишних вопросов.

Случившееся не застало Вили врасплох. Он уже много лет ликвидировал здешние активы и тайком переправлял средства в швейцарские банки, несмотря на то что правительство Египта запретило вывозить деньги за границу. За подобное преступление полагался тюремный срок, а после него – депортация. Часть здешних владений, оформленных на его имя, не стали распродавать и держали только для вида: этим имуществом с легкостью можно было пожертвовать. Вили умудрился отправить в Европу даже одежду и антикварную мебель. Из ценного в Египте оставалась лишь неухоженная вилла с коврами, всяким хламом и энциклопедией Треккани[61] – подарок самого Дуче, еще и с автографом. Много лет спустя заветный многотомник попал ко мне в руки – лишь для того, чтобы перед нашим отъездом из Египта быть проданным перекупщику менее чем за доллар.

Бабушка вышла из каморки, спрятала носовой платок в левый рукав и закрыла дверь.

– В чем дело? – спросил мой отец.

– Мы решили, что пора начинать танцы, – ответила она.