Читаем Из Египта. Мемуары полностью

Мои двоюродные бабки на пляже словно переносились в Александрию рубежа веков, далекую от мирка Смухи, ворчливых горничных и лакеев-калек. Вместо купальников бабушки надевали белые или кремовые платья с коротким рукавом, льняные или муслиновые, расшитые кружевом, и широкополые нарядные шляпы, которые придерживали руками всякий раз, как налетал ветерок. На пляже все четыре сестры, их мать, подруги и мадам Виктория Кутзерис, чья вилла смотрела на море, сидели в разноцветных полосатых шезлонгах и постоянно твердили, как важно прятаться от солнца; отекшие ноги их были втиснуты в узкие туфли, и каждая счастливо вздыхала, когда ветер принимался раскачивать большие полосатые зонты. Каждое утро спасатели расставляли зонты в излюбленном местечке сестер, в стороне от воды. Некоторые спасатели умели правильно закрепить навес, за что их высоко ценили: так поместные дворяне порой питают уважение к привратнику, который мастерски ловит крыс, в остальном же совершенно бесполезен. От других, менее искусных, лишь отмахивались, когда те предлагали свои услуги.

На пляже мне никогда не покупали ни еду, ни напитки: никакой кока-колы и уж тем более орехового печенья, которым торговали сновавшие туда-сюда по песку неряшливые разносчики. Бабушка утверждала, что на море нужны фрукты, да побольше, и поэтому всегда брала с собой термос лимонада. Впрочем, я быстро смекнул, к вящей своей радости, что раздобыть мороженое можно, всего лишь поднявшись на ярус выше, в кабинку Флоры. Та обычно читала в шезлонге, я просил у нее мороженое и возвращался, весьма довольный, к бабушке, которая уже в гневе поджидала меня, точно Господь Адама, вкусившего запретный плод.

Однажды я неожиданно застал у молча сидевшей в шезлонге Флоры какую-то женщину, которую не сразу узнал, хотя та, казалось, взглянула на меня с живым интересом. От удивления и радости я немедленно позабыл обо всем, что в тот день встало между нами, – о мосье Косте, о деде, о головокружительных поездках по безымянным александрийским переулкам, об убийствах армян, о бильярдных шарах, даже о том, как бабушка весело хлопнула меня по коленке при виде Стэнли: все улетучилось, едва я услышал голос женщины. Через несколько минут она напомнила мне, что одежда моя осталась внизу, в кабинке у прабабки и бабушки, и надо поставить их в известность, что я еду домой.

Мама подождала, пока я доем мороженое, взяла меня за руку, пошла поздороваться со свойственниками и тоном, не допускавшим возражений, сообщила, что забирает меня домой.

– Но я собиралась заехать с ним в бильярдную к Альберту, – возразила Принцесса, взывая к моей поддержке. – Мы же всегда к нему заглядываем, правда?

Я кивнул.

– Нет, он поедет со мной, – ответила мать.

Я возблагодарил судьбу за то, что мама избавила меня от очередной стычки. Но когда бабушка вытирала меня, прежде чем одеть в чистое, молчание между нами было невыносимым. Лучше бы я скрыл свою радость от того, что уезжаю: казалось, старушка вот-вот расплачется; когда же она с видимым усилием наклонилась застегнуть мне сандалии, я подумал, что, будь у меня возможность изменить прошлое, вовсе отказался бы от мангового мороженого и не наткнулся бы на маму. Я поцеловал бабушку в щеку и произнес то, что редко ей говорил. Я признался, что люблю ее. Но сказал это по-арабски.

На Корниш мама махнула извозчику, мы с Флорой сели в экипаж.

– Нет, погодите, – остановила нас мама, жестами и на ломаном арабском уточнила у возницы, сколько он возьмет за поездку до рю Мемфис. – Слишком дорого, просто грабеж, вылезайте, – велела мама, и мы с Флорой подались было прочь из экипажа. Возница смягчился; это значило, что сейчас последует торг, и вскоре мама повысила голос, потом завизжала, и мы поняли: теперь она точно одержит верх. Прохожие оглядывались на нас. Я же вдруг догадался, наблюдая за тем, как мама жестами показывала цену, отступать от которой не намерена, что кричала она вовсе не из-за упрямства извозчика – все прекрасно знали, что в конце концов он сдастся, – и даже не потому, что лопалась от злости, которую поневоле подавляла, глядя, как ловко свекровь подрывает ее материнский авторитет. Она орала оттого, что догадывалась: бабушка не преминет сегодня же шепотом намекнуть отцу, как возмутил ее мамин поступок, и тем самым выставит ее неблагодарной стервой по отношению к великодушной старушке, чья единственная цель – посвятить оставшиеся ей годы воспитанию сына мнительной арабско-еврейской злыдни. Такие нападки маме нипочем не удалось бы отбить, поскольку для этого пришлось бы проползти под колючей проволокой обвинений свекрови. А этому бывшую воспитанницу мадам Цоцу не научили. Нюх на коварство у нее был поистине лисий, но спастись из силков софистики она не могла и в спорах неизменно проигрывала, потому что умела только кричать, а не спорить, и в царстве слов всегда оставалась чужестранкой. Такое отчаяние испытывает невиновный, когда против него выступает талантливый прокурор.

* * *