Читаем Из Египта. Мемуары полностью

– Я хочу, чтобы ты почитал, – она ткнула пальцем на стул Нессима. Мама встала, показала папе, с какого места начинать, и молча покачала головой; чем больше она смотрела на отца, тем сильнее мрачнела. Отец принялся читать по-французски, без насмешки, без выкрутасов, даже робко. Однако, освоившись, стал мямлить, усиливал голос, то и дело поправлял себя или нечаянно пропускал строки, а потом дважды читал один и тот же фрагмент. Наконец бабушка решила облегчить ему задачу.

– Пропусти это, – сказала она.

Папа прочел еще немного и опять замялся.

– И это пропусти.

– Нет, – запротестовала Эльза, – или мы читаем всё, или не читаем вообще.

Того и гляди вспыхнет ссора.

– Где же Нессим, когда он так нам нужен, – проговорила Эльза скорбным тоном, объяснявшим ее успех в Лурде.

– Подальше от тебя, – пробормотал отец еле слышно, и я захихикал.

Мама, заметив, что я пытаюсь подавить смешок, заулыбалась: она, и не слышав, догадалась, что сказал отец. Глядя на меня, отец, как ни старался сдержаться, тоже прыснул, а за ним рассмеялась и бабушка. Никто понятия не имел, что делать, что читать и где остановиться.

– Да уж, евреи из нас еще те, – произнесла бабушка Эльза, у которой от смеха потекли слезы.

– Тогда давайте приступим к еде, – предложил отец.

– Отличная мысль, – поддержал я.

– Но мы же только начали, – возразила бабушка Эльза, которой наконец удалось успокоиться. – Это наш последний седер. Разве так можно? Мы ведь никогда уже не соберемся вместе, я это чувствую. – Она готова была разрыдаться, но бабушка ее предупредила, что в таком случае тоже заплачет. – Это последний раз. – Эльза коснулась моей руки. – На моей памяти за полвека в этой комнате прошло столько седеров, год за годом. И вот что я тебе скажу, – обратилась она к отцу. – Знала бы я пятьдесят лет назад, что все закончится вот так, знала бы я, что окажусь одной из последних в этой комнате, а все остальные уедут или умрут, лучше мне было бы умереть, лучше мне было бы умереть давным-давно, чем остаться в одиночестве.

– Успокойся, Эльзика, – произнес отец, – или мы сейчас все заплачем.

Тут вошел Абду, приблизился к отцу и сообщил, что ему звонят.

– Скажи им, что мы молимся, – ответил папа.

– Но, сэр… – смущенно возразил Абду и что-то прошептал.

– И что?

– Она сказала, что хочет извиниться.

Все промолчали.

– Скажи ей, не сейчас.

– Хорошо.

Абду поспешно возвратился к телефону, взял трубку и что-то забормотал. Затем, к своему облегчению, мы услышали, как он повесил трубку и вернулся на кухню. Значит, она не стала настаивать и скандалить. Значит, этот вечер отец проведет с нами.

– Ну что, давайте поедим? – предложила мама.

– Отличная мысль, – повторил я.

– Я голодна как волк, – добавила бабушка Эльза.

– Твоя жена – ангел, – прошептала бабушка папе.

После ужина мы перешли в маленькую гостиную, и бабушка Эльза, как всегда на таких сборищах, попросила отца поставить ее любимую пластинку – очень старую запись квартета Буша, которую держала у себя в комнате, опасаясь, что кто-нибудь ее испортит. Я еще днем заметил ее возле радиоприемника. Значит, бабушка Эльза заранее продумала музыку.

– Вот, – и она подагрическими пальцами осторожно достала из выбеленного конверта покоробившуюся пластинку. Это была бетховенская «Благодарственная песнь Божеству от выздоравливающего». Все сели, и заиграло адажио.

Старая пластинка на семьдесят восемь оборотов шипела, помехи заглушали музыку, но никто этого словно не замечал: бабушка рассеянно и заунывно мурлыкала себе под нос, отец закрыл глаза, Эльза восхищенно кивала в такт мелодии, как делала порой, когда пробовала купленный на черном рынке швейцарский шоколад, – так, будто хотела сказать: «Разве человеку под силу сотворить такое чудо?»

Вот он, весь мой мир, подумал я: две старушки корчились в немом отупении, отец мечтал оказаться не здесь, мама листала французский журнал мод, думая обо всем и ни о чем, но в основном о муже, который знал, что она ничего не скажет в тот вечер, скорее всего, спустит дело на тормозах и впредь никогда словом не обмолвится о случившемся.

Я жестом показал маме, что хочу пойти погулять. Она кивнула. Папа молча сунул руку в карман и протянул мне несколько банкнот.

Рю Дельта кишела людьми. Был первый вечер Рамадана, и выстрелы, оповещавшие об окончании поста, прогремели три часа назад. Повсюду стояли непривычный гул и суматоха, прохожие собирались группками, преграждая дорогу машинам, отчего становилось еще шумнее и оживленнее; в воздухе витал запах праздничной выпечки и жареных угощений. Я поднял глаза и посмотрел на наш дом: свет на нашем этаже горел только в гостиной и в комнате Абду. До чего же тусклый, скудный свет по сравнению с яркими разноцветными лампочками, висевшими на всех столбах и деревьях: казалось, будто электричество в нашем доме понемногу слабеет и в любой миг потухнет. Освещение Старого Света, старых людей.