Спустя некоторое время я брела той же дорогой с неудачной перепелиной охоты. Внезапно Паня бросился к крайнему дереву и принялся возбужденно его облаивать; потом, поспешно возвратившись, он поманил меня за собой. Я была рада, что на сей раз ружье при мне, так как предвкушала добычу — очередного сервала, обладателя отличной пятнистой шкуры. Однако на дереве сидела простая черная кошка, забравшаяся от злости на пса на самую верхушку и там опасно раскачивавшаяся.

— Дурачок ты, Паня, — сказала я, опуская ружье. — Ведь это кошка!

Я оглянулась и обнаружила Паню на некотором расстоянии давящимся от смеха. Когда наши глаза встретились, он метнулся ко мне, затанцевал, виляя хвостом, заскулил, встал на задние лапы, положил передние мне на плечи, ткнулся носом мне в лицо, а потом отпрыгнул, чтобы похохотать вволю. Его пантомима означала: «Знаю, знаю! Конечно, кошка, я с самого начала это знал. Ты уж извини, но ты бы посмотрела на себя со стороны, когда помчалась убивать кошку!»

В тот день он еще несколько раз приходил в возбуждение и вел себя точно так же: сначала клялся в преданности, а потом отбегал, чтобы от души посмеяться. Я даже расслышала в его веселье оскорбительную нотку: «Между прочим, в этом доме я смеюсь только над тобой и над Фарахом».

Когда он уснул у камина, я слышала, как он посмеивается во сне, скуля и тихонько рыча. Не сомневаюсь, что еще долго потом, пробегая под деревьями у пруда, он вспоминал то потешное происшествие.

Смерть Езы

Еза, покинувший меня во время войны, вернулся после Перемирия и мирно зажил на ферме. Его жена, худая и очень черная женщина по имени Мариаммо, усердно работала, таская в дом дрова. Еза был тишайшим слугой, какого я когда-либо имела, и никогда ни с кем не ссорился.

Однако в изгнании с ним что-то произошло, и он возвратился на ферму другим человеком. Иногда я начинала бояться, что он возьмет да и умрет у меня на руках, как дерево с перерубленными корнями.

Еза был поваром, но готовить не любил, отдавая предпочтение обязанностям садовника. Растения были единственным, к чему он сохранил настоящий интерес. Но садовник у меня имелся и без него, а повара, кроме него, не было, поэтому я держала Езу в кухне. Я дала ему слово, что он в конце концов вернется в сад, но месяц за месяцем откладывала это. Еза по собственной инициативе отгородил насыпью клочок речного берега и, к моему удивлению, развел там зелень. Однако помогать ему было некому, а сам он не отличался силой, поэтому насыпь оказалась непрочной и в сезон дождей была полностью смыта.

Первый удар по тихому и незаметному существованию Езы был нанесен кончиной в резервации кикуйю его брата, оставившего Езе в наследство черную корову. К этому времени стало ясно, что Еза совершенно не готов к передрягам. Счастье было ему противопоказано. Он выпросил у меня трехдневный отпуск, чтобы сходить за коровой; когда он вернулся, его трудно было узнать, как конечности обмороженного, внесенного в теплое помещение.

Все африканцы — прирожденные игроки; поддавшись на созданную черной коровой иллюзию, что отныне он — баловень судьбы, Еза уверился в своем везении и размечтался. Вообразив, что жизнь встала перед ним навытяжку, он задумал взять новую жену. Меня он посвятил в свой план уже тогда, когда вел переговоры с будущим тестем, жившим на дороге в Найроби и женатым на женщине-суахили. Я попыталась убедить Езу передумать.

— У тебя очень хорошая жена, — сказала я ему, — а голова у тебя седая, зачем тебе еще одна? Лучше оставайся с нами и живи мирно.

Еза не обиделся на мои доводы, но проявил упрямство и не отказался от своих намерений. Вскоре он привел на ферму новую жену по имени Фатома.

Еза искренне надеялся, что из этой женитьбы выйдет толк, и это лишний раз показывает: он совершенно лишился жизненных ориентиров. Его новая жена была молода, крепка телом и характером, явно обладала сладострастием, свойственным нации ее матушки, но не грацией и жизнерадостностью. Тем не менее, физиономия Езы светилась торжеством и грандиозными планами; он вел себя совершенно неразумно, словно его вот-вот должен был разбить полный паралич. Мариаммо, терпеливая рабыня, копошилась на заднем дворе, не проявляя интереса к происходящему.

Возможно, Еза и познал радость, но длилось это недолго; из-за новой жены его мирному проживанию на ферме пришел конец. Спустя месяц после свадьбы она сбежала от него в Найроби, в казармы к солдатам-африканцам. Еза клянчил у меня однодневные отгулы, чтобы ходить за ней и приводить назад. Вечером он действительно приводил ее за руку. В первый раз он удалился, полный рвения: он приведет ее как послушную жену. Позже он уходил за ней, заранее предчувствуя скорое посрамление.

— Зачем ты ходишь за ней, Еза? — вразумляла я его. — Оставь ее в покое. Она не хочет больше с тобой жить, так что из этого не выйдет ничего хорошего.