Читаем Из Африки полностью

Трагическая судьба исчезающего племени маасаи с противоположного берега реки была видна с фермы как на ладони. Год за годом племя таяло. Это были вояки, которым больше не давали воевать, издыхающий лев с вырванными клыками, кастрированный народ. У них отняли копья и даже их огромные щиты, и в заповеднике по пятам за их стадами крались львы. Однажды я приказала превратить троих молодых бычков в волов, чтобы они покорно таскали плуги и фургоны; после операции их заперли в загоне у кофесушилки. Ночью гиены, почуяв кровь, проникли в загон и зарезали всех трех кастратов. Такой же будет, увы, и судьба маасаи.

— Жена Канину, — сказал Фарах, — горюет, что лишается так надолго сына.

Я не стала вызывать Канину, потому что не знала, верить ли в рассказ Фараха, но когда сам старик появился у меня в следующий раз, я вышла и завела с ним беседу.

— Канину, — начала я, — жив ли Каберо? Может, он у маасаи?

Африканцы всегда готовы к любым вашим действиям. Канину немедленно разрыдался, повторяя имя потерявшегося сына. Я какое-то время молча слушала его причитания, а потом молвила:

— Канину, приведи Каберо сюда. Его не повесят. Он останется на ферме, с матерью.

Канину не прекратил свои завывания, но некстати вырвавшееся у меня словечко «повесят» не прошло мимо его слуха. Вопли стали еще пронзительнее, и он принялся расписывать, каким многообещающим помощником рос Каберо и как он, отец, отдавал ему предпочтение среди остальных детей.

У Канину было множество детей и внуков, которые ввиду близости его деревни все время болтались неподалеку. Среди них имелся крохотный внучонок — сын одной из дочерей Канину, выданных замуж за маасаи, вернувшейся назад вместе с отпрыском. Внука звали Сирунга. Смешение кровей обусловило такую живость, такую изобретательность и сообразительность, что в нем виделось что-то сверхчеловеческое: это был живой огонь, неисправимый сорванец, любимец всей фермы. На беду, он страдал эпилепсией, из-за чего его боялись остальные дети: они не принимали его в свои игры и дразнили шайтаном.

Сжалившись над бедняжкой, я взяла его в дом. Болезнь не позволяла ему работать, зато он наполнял дом весельем и повсюду следовал за мной, как черная вертлявая тень. Канину знал о моей привязанности к этому ребенку, но до поры до времени просто улыбался, как всякий снисходительный дед; теперь же он ухватился за него, как за непобедимое оружие. Он уверенно заявил, что предпочел бы, чтобы Сирунгу десять раз сожрали леопарды, лишь бы сохранить Каберо; теперь, когда Каберо не стало, пускай и Сирунга пропадает — ему, Канину, все равно, ибо Каберо был солнцем его очей и отрадой его сердца.

Если бы Каберо действительно сгинул, я бы предоставила этому новоявленному Давиду оплакивать своего Авессалома и не вмешивалась в семейную драму. Но если он выжил и скрывался теперь у маасаи, то это было еще более драматично: это была борьба за детскую жизнь.

Я видела, как в ту же игру играют газели, когда случайно подъезжала к месту, где они прятали новорожденных козлят. Они приближались ко мне, пританцовывая, останавливались, подпрыгивали, притворялись хромыми, неспособными бегать, — все ради того, чтобы отвлечь меня от новорожденных. Внезапно я замечала малыша прямо под копытами своей лошади — неподвижного, с беспомощно лежащей на траве головкой, позволяющего матери выплясывать перед непонятным чудовищем ради спасения его жизни. Точно так же защищает своих птенцов птица: она хлопает крыльями и очень достоверно изображает подранка, волочащего по траве якобы перебитое крыло.

Сейчас передо мной актерствовал Канину. Неужели в душе старого кикуйю при мысли о сыне становилось так тепло, что в нем просыпался гений лицедейства? Он вытанцовывал, хрустя костями, даже изменял пол: изображал старуху, курицу, львицу — ведь подобные танцы являются прерогативой женщин. Картина была гротескной, но в то же время вызывала уважение, напоминая о страусе, высиживающем яйца по очереди со страусихой. Женское сердце при виде всего этого не могло не дрогнуть.

— Канину, — сказала я ему, — когда Каберо решит возвратиться на ферму, он может сделать это без страха — здесь ему ничего не угрожает. Но ты должен сам привести его ко мне.

Канину умолк, словно проглотил язык, уронил голову и грустно поплелся прочь, как будто лишился последнего друга в своей жизни.

Надо сказать, Канину запомнил мои слова и сделал, так как ему было велено. По прошествии пяти лет, когда я и думать забыла обо всей этой истории, он вдруг попросил через Фараха о встрече. Он стоял перед домом на одной ноге, в позе, полной достоинства, но внутренне растерянный. Его тон был дружелюбен. — Каберо вернулся, — сообщил он.

К этому времени я тоже овладела искусством держать паузу и ничего не ответила. Ощутив весомость моего молчания, старый кикуйю встал на другую ногу; его веки дрогнули.

— Мой сын Каберо вернулся на ферму, — повторил он.

— Он ушел от маасаи? — спросила я.

Канину сумел меня разговорить и решил, что уже одержал победу. Он не улыбнулся, но все хитрые морщинки на его физиономии предвещали улыбку.