Читаем Ивановна, или Девица из Москвы полностью

Иногда я переживал самые мучительные приступы ревности, и, честно признаюсь, это чувство во мне преобладало, когда я объявил о своем намерении отправиться в Англию — в чем ныне раскаиваюсь. Знаете, куда бы я ни приходил в те дни, когда летал как голубь Ноя, не находя себе места, каждый молокосос, знавший о моих близких отношениях с Федеровичами, ухмыляясь, подходил ко мне и спрашивал: «Разве мадемуазель Ивановна не божественно хороша?» Или, увидев ее где-то, сообщал мне: «Честное слово, она самое очаровательное создание на свете!» Как эти мухи жалили меня! Некоторые из них к тому же имели наглость быть дьявольски привлекательными, а двое заливались румянцем смущения от оказываемых им почестей и от наград за проявленную ими доблесть. Я решил (в высшей степени великодушно, скажете вы), что эти самодовольные хлыщи не должны вырвать мой приз из моих рук и что я должен стеречь Ивановну и оберегать ее от них, по крайней мере охранять тот плод, который я не могу сорвать. Я чувствовал, что смог бы, путем неимоверных усилий, уступить Ивановну несчастному Молдовани, если б тот снова появился, ибо его право я не в состоянии оспаривать, но следующий за ним — я, и буду отстаивать свое преимущество перед всем миром. Право слово, не знаю, как мне быть. Но одно я твердо решил: если я буду окончательно обречен на отказ от своих надежд на Ивановну, то никогда, никогда больше не позволю глазам заглядываться на других женщин, а душе моей пылать из-за какой-то другой особы. Да что об этом говорить! Неужто кто-то осмелится войти в храм, освященный ее образом, образом, который никто не в состоянии затмить!

Теперь я опять наношу визиты старым друзьям, но испытываю при этом некую скованность, что делает каждый визит весьма болезненным для меня, и все-таки не могу не повторять их снова и снова. Я понимаю к тому же, что моя страсть причиняет страдание той, кого я должен был бы оберегать от любых мук, и все-таки не могу удержаться от взглядов, полных любви. Прошлым вечером она весьма искусно вступила в рассуждения о любви, естественно предназначенные для моих ушей, хотя и обращалась к какой-то гостье, которая заметила, что весьма сожалеет, что Москва столь далека от Петербурга. «Да, — сказала Ивановна, — путь не близкий, моя бедная сестра тоже почувствовала это, когда вышла замуж за графа. И все-таки эти города не разделены морями, кроме того, в них живет один и тот же народ, так что ее испытание было совсем пустяковым в сравнении с переживаниями того, кто покинул свою родину, чтобы жить среди иностранцев».

«Но ваша сестра так любила графа, что отправилась бы с ним куда угодно. По крайне мере, теперь она любит его столь самозабвенно, что была бы счастлива с ним в любом месте», — заметила дама.

«Вероятно, так и есть, — сказала Ивановна, — поскольку любовь ее действительно очень сильна; в моем брате Федеровиче и своем милом мальчике она имеет то благо, которое во многом компенсировало бы даже расставание с ее страной. Но поверьте мне, сударыня, — добавила Ивановна, и слезы блеснули в ее глазах, — я слишком русская и считаю, что, будь эти нежные узы чуть менее прочными, моя сестра не смогла бы даже ради них покинуть свою страну без страданий, да и ни один порядочный мужчина не решился бы причинить такой удар любимой женщине».

Слингсби, эти слова показали мне все в новом свете, и я не совсем понял, как интерпретировать сказанное. Хотя это кажется абсолютно очевидным способом сказать мне, что она не настолько любит или может когда-нибудь полюбить меня, чтобы любовь заставила ее оставить ради меня свою страну, тем не менее речь ее определенно доказывает, что она серьезно над этим размышляла. Утопающий хватается за соломинку. И я не могу ничего поделать, ищу в этом высказывании пусть небольшого, но утешения, хотя, признаюсь, ничего не было сказано прямо, но вы же знаете о вошедшей в поговорку осмотрительности женщин — и абсолютно ясно, что Ивановна все обдумала.