Не следовало бы мне так много писать тебе об этом, когда, наверное, я скоро увижу тебя и смогу самолично бороться с твоими намерениями, если бы не желала еще до нашей встречи отвести тебя от мысли, столь тягостной для меня. Поскольку конечно же после столь долгой разлуки, после всех горестных событий в нашей семье и раздирающей душу неизвестности по поводу твоей судьбы мне очень трудно будет увидеть тебя в столь тяжелом состоянии. Я не позволю себе строить какие бы то ни было предположения, я должна смотреть вперед в ожидании более светлых дней, именно для тебя, моя страдающая сестра! Федерович уверяет меня, что он может привести множество убедительных доводов, чтобы уговорить тебя не покидать нас, но, должна признаться, я больше верю в то, что ты не оставишь нашего маленького просителя. Полковник рассказывает мне (в чем я, конечно, нисколько не сомневаюсь), что мое дитя вечно у тебя на руках либо играет у твоих ног, что он лепечет твое имя, осушает поцелуями твои слезы и считает тебя своей мамой. Я уверена, Ивановна, ты не покинешь этого маленького просителя, поскольку его доводы проникают во все клеточки твоей души. Ведь еще какое-то время тебе придется побыть ему матерью, поскольку его раненый отец будет нуждаться в моей заботе. И еще прежде, чем я смогу увидеть его поправившимся, должен появиться на свет новый претендент на мою любовь, еще более беспомощный. Я уверена, Ивановна, ты не покинешь семью, которая так зависит от твоего совета и твоей помощи. Ты не отринешь от своего сердца тех, кому Природа дала право претендовать на него. Твоя врожденная доброта сделает каждый день еще прекраснее. О, нет, сестра моя! у тебя еще осталась крепкая связь с тем миром, где ты так жестоко страдала, — у тебя еще есть верный друг, нежно любящая тебя сестра

Письмо IX

достопочт. Чарльзу Слингсби

Петербург, 21 янв.

Мой дорогой Слингсби!

Когда Том сообщил мне об отъезде нашего соотечественника Уитби и тут же стал торопить меня с письмом к вам, я уселся с твердым намерением перечислить все свои последние неприятности, столь тревожащие и столь омрачающие мое сознание, что я был не в состоянии требовать вашего внимания. Ибо если вполне естественно искать взаимопонимания у друзей, когда мы пребываем в беде или в радости, то в состоянии неопределенности делать это невозможно. Поскольку сумбур и неуверенность в голове препятствуют какому-либо нормальному общению, то это лишает нас возможности извлечь пользу из совета друзей, что, несомненно, так необходимо в трудные времена. Да и не слышал я никогда, чтобы влюбленный внимал советам, нет! Вся эта порода слепа, тупоголова и тщеславна; короче говоря, это кучка самоуверенных глупцов, и я решил больше не быть членом этого сообщества, разумеется, пока Ивановна не прислушается к голосу рассудка. Но в настоящее время надежда на это, кажется, весьма невелика.

Вскоре после моего последнего письма граф Федерович и его супруга прибыли в Петербург. Граф — славный человек, ранение очень ослабило его, но сейчас силы его явно восстанавливаются. В мой первый визит к ним мне дали понять, что страхи бедной Ивановны относительно поведения ее возлюбленного были весьма необоснованны, поскольку беднягу никто не видел со времени битвы у Бородино и, следовательно, надеяться больше совершенно не на что. Можете быть уверены, я мужественно перенес это сообщение, хотя, конечно, искренне вздохнул о нем, поскольку храбрый человек всегда заслуживает этого, и даже переживания Ивановны имеют право на сострадание. В сущности, когда я думаю о ней, я готов воскресить его; нет, более того, ради него я рискнул бы собственной жизнью. И все-таки я достаточно знаю свое сердце, чтобы не сомневаться в том, что если бы бедняга оказался цел и невредим и стоял бы сейчас передо мной, то я желал бы, чтоб он пустил себе пулю в лоб. Вот каковы чёртовы свойства человеческой натуры, когда дело касается женщины. Честное слово, Чарльз, единственная польза от этих созданий — поддерживать в нас вечное возбуждение. Дело философов говорить, насколько повредило бы нам жалкое существование без них. Я лишь страдающая частичка в этом множестве мужчин, и честно могу утверждать, что подпрыгиваю, шиплю, киплю и пузырюсь вместе с каждым атомом этого братства. Но вы всё узнаете.

С этим сообщением было передано кое-что еще, по смыслу более приятное, что вызвало, кажется, ураган чувств в этой кроткой душе, незнакомой с грубыми страстями вроде ревности и гнева.

Александр, граф Долгорукий, брат Ивановны, и есть тот счастливчик, которому князь Платов, геройский командир донских казаков, готов отдать свою дочь. Александр был ранен, взят в плен и освобожден из плена этим бравым генералом, как рассказал наш добрый полковник. Но любящее сердце и живое воображение моей любимой связали эту историю лишь с одним человеком, хотя то же самое могло произойти и с тысячью других.