Читаем Ивановна, или Девица из Москвы полностью

Москва издавна расположилась на таком огромном пространстве, что искать в ней человека без карты или компаса было, верно, делом трудным во все времена. Теперь же, по разным причинам — и вовсе невозможным. Но я решил упорно продолжать поиски. И, рассудив, что если у Ивановны есть хоть какая-то возможность спрятаться самой и спрятать своего престарелого родственника в руинах их собственного дворца, то это наиболее подходящее место для поиска, и потому неоднократно отправлялся туда — к великому неудовольствию Тома, поскольку ему было известно, что графиня Федерович уже посылала туда одного верного слугу, который был убит, когда с таким же поручением рыскал по дворцу. Том считал, что одной жертвы достаточно, и настойчиво советовал мне держаться подальше от дворца, прозрачно намекая при этом, что там водятся враги, которых надо бояться больше, чем те, что состоят из плоти и крови. А что касается него, то, хотя он и считал унизительным уклоняться от француза, тем не менее к любому мужчине, хладнокровно убитому французом, испытывал великую неприязнь. И кто знает, сколько трупов подстерегает нас в этом дворце, и у каждого по «двадцать смертельных ран в голове».

Несмотря на глубокомысленные доводы Тома, почему следует избегать таких приютов для призраков, прошлой ночью я допоздна удачно вел наблюдение у дворца, и, только собрался уходить, как увидел двух французов с факелами в руках. Они поднимались по лестнице в дальней части здания, которая больше всего пострадала от пожара и потому не являлась объектом моего внимания, так как была слишком разрушена, чтобы служить тайным убежищем кому бы то ни было. Французы выглядели больными и явно страдали от ран, поэтому я решил, что они не представляют для меня опасности и есть смысл к ним обратиться, что немедленно и сделал. Я попросил их одолжить мне на время за небольшую плату факелы.

Французы повиновались, не проронив ни слова и с таким таинственным видом, что, забирая факел у одного из них, Том смотрел на него так, будто не был полностью уверен, действительно ли этот человек один из тех самых личностей, которые вызывают в нем такую антипатию. Однако он с отчаянной смелостью последовал за мной вниз по тем ступеням, по которым поднимались французы. Но не прошли мы и полпути, как из другой части здания до нас донесся ужасный крик. Он был резким и пронзительным, и, судя по всему, кричала женщина или мальчик. Мы тут же повернули назад, на секунду остановились и стали прислушиваться в надежде, что если крик повторится, то он приведет нас именно туда, откуда он исходит. Но стояла мертвая тишина.

«Знаете, там что-то неладно, — сказал Том. — Сэр, какое-то несчастное создание, ясное дело, увидело чего-то такое, что прям-таки напугало его до потери сознания. Как знать, что мы там увидим?»

«Ну, хотя бы попытаемся взглянуть», — сказал я и направился в узкую галерею.

Я ступал очень осторожно, боясь упустить малейший звук, но так ничего и не услышал. Потом я прошел через несколько комнат, которые не так сильно пострадали от огня, но явно — от грабежа. Из одной комнаты пробивался луч света, и я поспешил туда.

Никогда, «пока память не оставит меня», не забуду я сцену, что предстала пред моими глазами и сковала мой рассудок. Высокая стройная женщина ослепительной красоты, в разорванной одежде и с растрепанными волосами, держала в руке кинжал, залитый кровью, будто только что выдернутый из груди красавца-мужчины, лежавшего мертвым у ее ног. Лицо ее было настолько бледным от ужаса, очертания ее хрупкой фигуры столь зыбкие, что никакой иной образ не смог бы лучше соответствовать представлению Тома о призраках. Едва взглянув на него, по дикому выражению его лица я понял: он уверен, что этот светловолосый призрак вовсе не земное существо. Я же объяснил себе увиденную сцену как результат схватки, в которой плоть боролась с духом и потерпела ужасное поражение. Образ прекрасной девы предстал в моем воображении божественным символом России, ликующей при освобождении от павшего захватчика, но все еще бледной и содрогающейся от страданий, причиненных поверженным врагом. Величие ее спокойствия, в котором смешались высшая справедливость с мягкостью женской души и, казалось, ненависть с жалостью и ужас с самооправданием, — все это вместе создало впечатление, настолько отличное от того, что я наблюдал в женщинах прежде, что оно никогда не изгладится из моей памяти.