Письмо это оживило Огородникова. Он тотчас же отправился в город к следователю. Но, придя к следователю, он опять как-то оробел, прислонился к притолке и заговорил каким-то не своим, а плаксивым тоном. Он даже чувствовал, что это не его голос, откашливался, старался переменить на свой, обыкновенный, и все-таки никак не мог. «Так уж надо, видно!» — подумал и заговорил робко:

— Я к вашей милости, ваше высокоблагородие…

— Что такое? — спросил следователь.

— Явите божескую милость… Теперича я вот из Москвы письмо получил… извольте почитать.

И он дрожавшими руками подал следователю письмо.

— Дозвольте мне взять масло, в Москву отправить…

— Это ты еще в Москву-то отправить хочешь!.. — вскрикнул следователь.

— Ваше высокоблагородие, — молил Огородников, — никакой в нем ядовитости нет…

— Чудак ты, братец! — перебил его следователь. — Масло арестовано, а ты его в Москву отправлять хочешь!.. Подожди, братец, придет ответ… Нельзя же без ответа… Надо ждать, что скажет врачебная управа, медицинский департамент…

— Никакой нет ядовитости!.. — ныл Огородников.

Но, как он ни ныл, а все-таки нытье его кончилось ничем… И опять он сделался хуже мокрой тряпки… Вспыхнула было надежда, как вспыхивает потухающий в поле огонек, — и опять все замерло… Огородников только руками развел и побрел домой. А дома ждала его новая беда.

Во время его отсутствия была вручена Прасковье повестка от мирового. Огородников прочитал повестку и узнал, что завтра он вызывается в суд по делу о взыскании с него Фиолетовым по двум распискам трехсот рублей. Огородников ахнул и побежал к Фиолетову. Ночь была темная, лил дождь… Огородников шлепал ногами по грязи и соображал план своих действий. «Приду к нему, — думал он, — и спрошу его: есть ли в тебе душа человеческая? ведь ты только для верности расписки-то вдвое написал…»

Но привести этот план в исполнение ему не пришлось: Фиолетов еще с утра уехал к мировому. Огородников хотел было переночевать и с рассветом отправиться по вызову, но почему-то раздумал и пошел прямо в суд… Он шел всю ночь и в камеру судьи явился весь мокрый и перепачканный грязью; даже лица его нельзя было рассмотреть! Чистенький, приглаженный и припомаженный Фиолетов был уже там. Он сидел на скамье и, в ожидании прихода судьи, молча посматривал в окошко. Увидав его, Огородников, словно выпачканный в грязи медведь на задних лапах, направился было к нему и только было собрался спросить его: «Есть ли в тебе душа человеческая»!) как в камеру вошел судья, и медведь молча опустился на скамью.

Когда судья обратился к Огородникову и, предъявив ему расписки, спросил, признает ли он их? — Огородников как-то задумался, запнулся, хотел что-то сказать, но, увидав перепуганное бледное лицо юноши, а пуще всего дрожавшие его руки и ноги, улыбнулся и объявил:

— Точно так-с, мои!

Когда слова эти были сказаны, Фиолетов чуть не подпрыгнул от радости. В ту же секунду он ободрился, приосанился и стал просить о немедленном взыскании денег.

— Помилуйте, господин судья, — бормотал он, поминутно поправляя свою прическу, — этот самый Огородников разорил меня… После смерти родителя я кое-что продал, капиталец маленький скопил, а он меня пьяным напоил и выманил эти самые деньги… Он обольстил меня, что какое-то масло будет выделывать, деньги большие получать, а заместо того от этого масла люди дохнуть стали… Теперь у него опечатали все…

— Вы чего же хотите-то? — остановил его судья.

— Хочу, то есть прошу, как законы повелевают: предварительного исполнения о выдаче мне исполнительного листа и о взыскании за ведение дела и судебных издержек… Он пьяным меня напоил…

— Хорошо, садитесь! — перебил судья и принялся писать.

Прослушав определение судьи, Огородников молча вышел из камеры, молча надел шапку и опять-таки пешком пошел домой. На полдороге его обогнал Фиолетов, ехавший вместе с батюшкой. Дождь лил как из ведра, и потому оба они сидели, съежившись, под огромным зонтом. Когда тележка поравнялась с Огородниковым, он посторонился и диким голосом крикнул Фиолетову:

— Есть ли в тебе душа человеческая?..

Но Фиолетов словно не слыхал этого крика.

IX