Читаем Иван Кондарев полностью

Ганкин, чавкая, поедал колотые грецкие орехи, лежащие перед ним в миске. Он встретил Кольо презрительным любопытством, начал подтрунивать, задирать его. «Смотрите-ка, напудрился даже! Уж не на свидание ли ты собрался?» Они поссорились, Кольо напустил на себя таинственность и важность. Потом, когда они помирились и съели все орехи, Ганкин вышел с Кольо на улицу и не желал уходить, пока не узнает, куда тот направляется. Они присели на скамью под чьим-то открытым окном с опущенными занавесками. Шел восьмой час, закат окрасил небо в алый цвет, духота усилилась. Вдруг сзади из окна выскочил молодой человек в широких галифе, рубахе и с балалайкой. Как только его лакированные сапоги коснулись земли, балалайка затренькала, молодой человек заиграл казачка и, проплясав полкруга, остановился перед растерянными и восхищенными приятелями. Поклонившись, он представился:

— Вадим Купенко.

Оказалось, что он русский, маляр, с недавнего времени снимает у хозяев эту комнату и после обеда лег поспать, потому как «выпил сто двадцать пять», что ему только-только исполнилось девятнадцать и знает он много разных фокусов и непристойных песенок — научился в гражданскую войну — и что вообще он презабавный парень. Кольо даже рот разинул от удивления и на какое — то время позабыл о своей важной миссии. Только когда городские часы пробили восемь, он расстался с компанией. Ганкин предпочел ему общество русского.

На дороге вдоль реки горячий ветер поднимал тучи пыли. Кольо зажимал нос и злился, что выбрал этот путь и новый его костюм весь пропылится. «Все ж хорошо, что я иду к ней вечером и в этом костюме. Вечером все выглядит как-то по-иному, люди становятся романтичнее, особенно женщины… Она, может, даже пригласит меня в гости, особенно если пойдет дождь… Интересно, ответит она на сей раз?.. Видимо, ее мало интересуют эти письма», — рассуждал Кольо.

В том, что письма были от Анастасия, он был уверен, ведь в книжной лавке Сандева Кольо проводил ежедневно по часу, а то и по два. Но что это были за письма, он не знал, хотя только за последнюю неделю отнес ей уже два. Он воображал, что Анастасий в отряде, и не мог понять, как эти письма приходят сюда. Дуса их брала, но при нем не читала, и Кольо уходил от нее в полном недоумении: кто он — «любовный герольд» или связной повстанческого отряда? Тайны, тайны, запутаешься в них! Вечно встреваешь куда не надо, черт побери… Еще влипнешь в историю!.. Но что делать: поручения эти ему приятны, потому что связаны с Дусой. Хоть бы Анастасий не был в нее влюблен или она в него… Но даже если и так! Ведь Кольо может ее видеть, говорить с нею… А сам-то он влюблен в нее или нет? Сложный вопрос! Во-первых, он и теперь продолжает любить подлую и коварную Зою, недостойную его любви. Он любит ее, и его, как настоящего мужчину, не может разочаровать женская глупость. Каждая женщина нормально глупа, доходит до нее все поздно, да и вообще что смыслят женщины в одаренных людях? Пока мужчина не станет знаменитостью, они его не замечают… Итак, он мужественно любит Зою и еще докажет ей при случае, что стоит в тысячу раз больше ее офицеришек. Но Дуса — женщина опытная. Она поймет, что он за человек, и он доверит ей столько всего!.. В конце концов, почему бы ему не влюбиться в нее, хотя она намного его старше. Ведь и он не ребенок: знает жизнь! Хватит считать его несовершеннолетним… Важна душа, а не возраст. До чего же глупы люди! Из-за предрассудков бегут от своего счастья, заблуждаются и законами хотят обеспечить себе свободу, а выходит все наоборот — несчастья и снова несчастья… Как с этим прокурором: умный ведь человек, но забил себе голову всякими государственными идеями…

В сущности, Кольо не осмеливался дать ответ на свой вопрос и лукавил с собой, зная, что влюблен в Дусу по уши.

Он почти каждый вечер ходил мимо ее дома только затем, чтобы увидеть ее и поздороваться. Среди преторианцев не раз заходила речь о ее красоте и о том, что у нее есть любовники и среди них какой-то часовщик; говорили и о ее брате, который пользовался у них уважением. Но, став «любовным герольдом», Кольо влюбился в нее без памяти. Это произошло с ним, когда он отнес ей второе письмо. Дуса как-то неожиданно распахнула перед ним дверь, он даже не успел постучать. Увидев его, она вздрогнула, но тут же рассмеялась, и в глазах ее загорелись зеленоватые искорки, такие по-женски бесстыдные и такие искушающие, что глаза эти показались ему бездонной пропастью, и он готов был ринуться в нее очертя голову. С той поры он не мог их забыть, и при каждом воспоминании его охватывало необъяснимое волнение и неудержимое желание видеть Дусу.